Я покажу тебе плоды твоих утех...

МОРТ РЭЙНИ – Я ПОКАЖУ ТЕБЕ ПЛОДЫ ТВОИХ УТЕХ…

… даже сейчас мне не понять всего того, что я сделал и, что испытали они. Даже сейчас я не могу сказать с точностью, или хотя бы с элементарной уверенностью в своей полуправоте, что это… Их насмешливые лица, поместившись в моём разуме, с каждой секундой становятся яснее, как небо, с которого постепенно пропадают облака, или густые тучи. Если быть честным, я и сейчас не могу измерить по стобальной шкале, какой я ублюдок… если меня вообще можно так мягко и ласково называть, учитывая бесконечную гнусность всей моей жалкой и никчёмной жизни. Я уверен, что если существует ад, то его владыка непременно отвергнет мою гнилую душонку – это место слишком прекрасно для меня… слишком прекрасно, чтобы там страдала моя гнилостная, проплесневелая до своего начального естества, чёрная оболочка, в которой теплится мой гнусный огонёк существования. В тщетных попытках придумать себе оправдание я понял только одно… каждый человек, будь он хоть миллионы и миллиарды раз ублюдком, имеет право на существование, но… такие как я не имеют право, даже на бесконечные, нестерпимые муки в жгучем и холодном адском пламени. Такие, как я заслуживают участи намного худшей и ужасной, о которой даже и помыслить человеческим разумом невозможно чисто фигурально. И, разумеется, я могу говорить об этом, направив на него свой чёртов пистолет! Я могу! Но он ведь… этот дьявол во плоти не может же просто так стоять и насмешливо сверлить меня своими безумно – глубокими буркалами и не пытаться даже помешать тому, что я задумал…
Меня зовут Кори Стрэтхам – я ученик выпускного класса. Не могу сказать, что хорошо и прилежно учусь, но также не могу сказать, что и плохо. У меня никогда не возникало особых проблем с учителями из – за моей серости, поэтому они зубы на меня не точили, а порой даже забывали моё имя. На их взгляд я ещё один заурядный ученик, не выделяющийся из серой массы, какая обычно бывает во всех, даже в самых развитых, общеобразовательных учреждениях и, существующая по стандартным правилам, установленным законом. Но! Они даже и не знают, что я чертовски проворно игнорирую эти правила и существую по своим собственным, о происхождении которых они и не ведают. Я с дьявольской ловкостью обхожу все их преграды и примитивные ловушки, расставленные на тернистом и изворотливом, со взлётами и падениями, пути «возмутителя гармонии», при этом выходя сухим и чистым из воды.
Я уверен, что вы прекрасно знаете устройство в классе… лидер, его пешки – шестёрки, массовка и ничтожества, над которыми можно безнаказанно потешаться, оплодотворяя самые потаённые свои чёрные фантазии. Я был этим самым лидером. В классе меня уважали, словно вожака волчьей стаи, который ведёт её вперёд к выживанию… так и я. Только моё неоспоримое превосходство над всеми в классе заключалось в том, что людям я доставлял изрядное удовольствие – жестокость и гнусность, похотливой человеческой натуры. Нет ничего слаще и приятнее этих двух кошмарных и ядовитых утех. Я бы даже сказал, что являюсь змеем искусителем, а эти дьявольские утехи, то яблоко, которые так безумно вкусили Адам и Ева.
Первым из них был – Джордж Кинингтон. Невзрачный неудачник, который был худ, как щепка, а уродлив, словно монстр поднебесья. Он сразу же занял статус, который ужасающей биркой висел над его головой – «ничтожество»: один из тех бесполезных и тошнотворных упырей. Хотя для меня и моего милосердного класса я извлекал из него невероятную и незаменимую пользу… пользу унижения.
Как же это великолепно! Унижать человека, заставлять его падать ниц перед тобой, делать с его бездарной душой и телом всё, что только взблагарассудится!.. Этот терпкий и слегка приторный вкус так обожал я и весь мой сраный класс. Мы всячески издевались над Джорджем… так, что просто тряслись наши тухлые сердца от ужаса и наслаждения. Запретные плоды древа кромешного и исполинского зла были для нас доступны каждый божий и дьявольский день, и мы этим с неудержимым удовлетворением пользовались.
Когда Джорджи приходил в школу я заставлял его падать на колени и целовать всему классу ноги, как вшивого и безнравственного раба в какой – нибудь Великой Римской Империи. Если он отказывался осуществлять сие действие, а Джорджи это делал с завидной частотностью, я и мои прихвостни его изрядно украшали синяками на теле, и потом он всё – равно делал то, что я заставлял, сквозь зубы и наверняка в душах проклиная меня и весь мой род самыми гнусными и мстительными проклятиями. На переменах глумились по – разному: заставляли снимать штаны, самому говорить какое он ничтожество, просто избивали и толкали, в прямом смысле заставляли вылизывать пол или грязь с наших ботинок. Никто об этом и не догадывался из людей «свыше», или по крайней мере считали должным умалчивать об этом, ибо мои родители были изрядно богаты и знатны… поэтому Джорджи жутко страдал, а мы упивались его беспомощностью и дико – сладким, дурманящим сознание едкой приторностью, унижением.
Но вскоре муки его пересеклись с его неудержимым отчаянным криком. Под конец первой четверти бедняга больше уже не могу уже терпеть все истязания и обиды, причинённые ему нами. Однажды придя в школу, мы начали очередной процесс издёвки и дико удивились, когда он наотрез отказывался выполнять наши поручения и более того, он огрызался с нами, что бы совсем невиданно для этого хлюпика, который и комара то, наверное, прихлопнуть не мог из – за своей слабости… Он начал кричать на нас, поливать грязью с ног до головы, смеялся как безумный, словно предчувствую, что ему терять уже совершенно нечего… мы его побили. Боже, как же жестоко мы тогда его дубасили. Нас было человек пять, и мы вместе, ругаясь и издевательски смеясь, били его и били, пока совсем не вымотались. Он лежал в грязной луже изувеченный и тихо хныкающий.
На следующее утро пришло известие, что Джордж Кинингтон погиб в реанимации, ибо увечия принесённые ему неизвестными тиранами были по истине ужасающе и пугающе. Разум докторов отказывался давать им ответ на вопрос, кто мог так жестоко искалечить бедного мальчика… Даже на похоронах мы с одноклассниками под фальшивыми масками боли утраты, поминали его колкими и не менее унизительными словечками. Нас замечательно пронесло и подозрения на нас не пали, ибо все считали, что мы обычный класс, в котором нет места всяческим грязным потехам, пошлого человеческого изгнившего естества.
Следующим был Мэррин Дэкстон…
Большой неуклюжий, робкий и недалёкий дурачок, которого все звали «подружка Мэрри» или просто «педик». Он был здоров, как медведь, но безобиден, словно младенец, только что появившийся на свет. И от этого лакомого кусочка мы изрядно вкусили запретного наслаждения… его мы заставляли говорить одной из молодых наших учительниц, что она «грёбанная шлюха», а если он отказывался, то прибежищем его тупой головы становился вонючий туалетный бочонок. Она была доброй и по – видимому понимала, что происходило с Мэрри, поэтому ни разу не доложила об этом директору или полиции, которая после случая с Джорджем стала частенько посещать нашу школу. Утешительным призом для нас было «менее» значимое проявление великолепия жестокости – мы заставляли его выпивать собственную мочу. Как же мы смеялись… до коликов, надрывая свои животы неостановочным гоготом, от которого у здоровяка текли предательские слёзы.
Он никогда никому не жаловался, а дома всегда скрывал истину своих синяков, плохого настроения и жуткой вони, которая резко била по ноздрям и выдавала занятия бедняга. Из дома он возвращался с ещё большими синяками, видно отец лупил его за то, что тот мало того, что не хочет сознаваться, кто над ним издевается, но и не может дать элементарной сдачи, хотя сам был здоров, словно бык, или даже больше.
Конечной каплей в бокал переливающийся болью и колким отчаянием было сексуального характера. Я со своими дружками заставил отыметь себя пальцами перед всем классом, из – за очередного отказа его подойти к доброй учительнице и опорочить её имя. Многие разбежались из – за жуткого и отталкивающего зрелища, а другие рванулись по туалетам, подавляя подступающую рвоту, но… Мэррин, сквозь слёзы это делал, что аж моему холоднокровию пришёл конец и мне стало не по себе, как – то жутко и тошнотворно всё это и я ушёл побыстрей домой.
И после его смерти угрызения совести меня не мучили – наоборот! Я гордился содеянным в полной мере! Я, чёрт возьми, гордился, что никто, как я не сможет приносить людям такое циничное наслаждение зла – самое сладкое из всех земных и неземных потех… Мэррина Дэкстона сбила машина… на смерть. Вечером этого дня, когда мы так жестоко над ним потешались. Его сбил дальнобойный грузовик, так что останки Мэррина буквально сдирали с асфальта, кровь обогрянила бампер огромной машины и к нему прилипли кусочки тёплой, но уже мёртвой плоти. Водитель говорил, что ехал на большой, но позволительной скорости и увидел на дороге парня, который медленно плёлся на встречу, опустив голову вниз… водитель не успел затормозить, а бедняга даже и не обращал внимания на сигнал грузовика – убийцы. Здоровяк ушёл из нашего мира, молча проклиная свирепую машину жестокости человеческой, переработавшую его с излишком и распластав по холодному и грубому асфальту.
Мэррин Дэкстон покинул сие невзрачный, но ужасающий мир в конце второй четверти…
Третьим был Дарэн Бокстер. Маленький, сжатый парнишка, который казалось боялся каждой пролетающей мухи, над его грязной головой. Он был для нас желанным блюдом, которое мы смаковали с осторожностью, ибо копы после смерти Мэррина стали ещё чаще притаскивать свою задницу в эту грёбанную школу. Прожевывали мы его волю осторожно, но сладострастно причмокивая. Больше всего мы любили издеваться над его тупостью, нам казалось, что в голове этого тупоголового дегенерата вакуум, в котором всё заволокла липкая паутина страха. Издеваться безобидно над ним было тяжело, ибо из – за его паранаидального страха он всё время кричал и дёргался, как заведённый. Приходилось затыкать ему рот кляпом и избивать, смеясь и упиваясь, будто вампиры кровью, его беспомощностью и отчаянием, почти безвыходным положением, когда его никчёмная жизнешка в наших чёрных, заляпанных кровью руках. Он продержался меньше остальных…
Однажды Дарэн пришёл в школу в каком – то дико странном настроении, разительно отличающемся от того, что бывало обычно. Он не визжал, как резаная свинья, когда мы к нему подходили… вообще молча, стоял, уставившись в пол каким – то хрустально - спокойным, пустым, ничего не выражающим взглядом, словно кукла. Вот уж в высшей степени удивление! Жаль, что только потом мы поняли, что это был за взгляд и какой он таил в себе гнусный смысл.
За обедом он, как и положено его статусу неудачника сел уединённо за стол, в отдалении от элиты класса и достал из – за пазухи огромный столовый нож, завёрнутый в чёрную простыню. Резким и молниеносным движением руки он перерезал себе горло, а из знойной раны хлынула терпкая, со вкусом стали кровь, орошая обеденный стол! Люди истерично завизжали, бросившись, прочь, моля господа бога, чтобы это мёртвое дерьмо изничтожили в прах!
Появились подозрения учителей и не только, что во всех этих смертях повинен именно наш неприметный класс. С нами начали проводить индивидуальные разговоры. Поодиночке вызывали к директору, где с нами проводили беседы полицейские и психологи.
Случай этот развеяли довольно обыденно и почти безукоризненно. Дарэн Бокстер стал для жёлтой прессы и для идиотов, которые внимают их словам, душевнобольным приверженцем, какой – то мистической секты сатанистов и принёс жертву своему плодовитому и грешному богу, который по – видимому много радушнее встретил его, нежели мы…
Последний из них… дьявол!
Пэйн Мориссон. Ничем не выделяющийся парень, если не брать в расчёт его несуразно – большие глаза, в глубине, которых казалось, запечатан целый мир, который изрядно старше нашего, который таит в себе бесконечные и неземные тайны, тяжело восприимчивые для таких жалких существ, как люди. Лицо его всегда было лишено эмоций, словно маска из воска, которая скрывает его подлинное начало. Этот человек как – то сразу меня удивил и… наверное… ужаснул! ДА! Ужаснул! Самое подходящее слово, чтобы передать те чувства, которые я испытал, заглянув в его нечеловеческие неказистые глаза. В нём было что – то неуловимое, но, тем не менее, заметное даже невооружённым глазом.
Больше всего меня поразило его поведение. В отличие от других переведённых, которые уже покинули сие бренный мир, он сразу же дал мне от ворот поворот. Я было попытался высмеять его для начала потехи, но он перевернул всё с ног на голову и изничтожил меня в маленькую, беспомощную и барахтающуюся на не колодца крупицу, унижением! Презрительно и брезгливо опустил меня головой в дерьмо так, что весь класс смеялся до коликов в животе… и так всё время! Всегда, когда я хотел его унизить, всё получалось наоборот! Когда мы пытались его избить, он изворотливо вырывался из цепких рук моих шестёрок и давал дёру… чертовски изворотливый и ловкий засранец! Из – за Пэйна уважение ко мне падало стремительнее валютного курса доллара, и втихую надо мной посмеивались. Меня это взбесило… признаюсь я не на шутку взъерепенился и сказал ему, чтобы вечером он приходил на крышу школы для серьёзного разговора. С непристрастным выражением безъэкспрессионального лица он принял мой вызов даже, с какой – то насмешливой охотой.
Из домашней коллекции своего отца я взял револьвер, чтобы стереть с лица земли свой позор, прокол, стереть своё чёртово унижение! Меня жгла ненависть и злоба! Она вырывалась из меня разъярённым вулканом! Изнутри разрывало желание мести!
… мы стояли напротив друг друга… трясущейся рукой я достал из кармана револьвер и направил на него, но он!.. Этот гнусный и скользкий, как слизь ублюдок даже и не дёрнулся! Он только усмехнулся и впился в меня своими бесконечными глазами!.. Было уже темно, небо усыпало сверкающее полотно звёзд, и на земле играл тусклый отблеск луны. Дул слабый прохладный ветерок, который разгонял наступающие тучи.
- Я не буду тебя останавливать, - начал Пэйн. – Все твои деяния гнусны и предугадываемы. Думаешь все те смерти сойдут тебе с рук? Думаешь, что смоешь свой позор, убив меня? – он засмеялся.
- Что?! Откуда, чёрт тебя дери, ты знаешь?! – возопил я, а сам жутко испугался его зловещего и безумного смеха.
- Знаешь Кори… ты редкостная тварь, - он понизил голос до шёпота и с хрипотцой промолвил, от чего у меня поднялись волосы у корней, побежали мурашки, а мочевой пузырь, опасно и предупреждающе вздулся. – Я покажу тебе плоды твоих утех…
… и тут всё началось…
Он ещё сильнее забуравил меня своим бездонным взглядом, в глубинах, которых таилось нечто неведомое, и громко расхохотался, как будто перед ним был чрезвычайно неуклюжий и смешной клоун! Дьявол! Моё тело свела какая – то странная судорога! По нему, словно пробежало стадо маленьких насекомых, но никого не было и в помине! Я закричал… я почувствовал… и я понял…
Голова взорвалась острой и невыносимой болью! Тело заныло, словно от ударов и я заметил, что на нём проступали синяки! О, боже! Шею мою зажгло, будто по ней полосонули чем – то очень острым, а во рту… Чёрт возьми! Я начал плевать, подступала рвота, ибо во рту был неотвратимый и так явно осознаваемый привкус мочи! Нет! Мне стало дико больно, казалось, что все мои органы были повреждены и изувечены, так как изнывали от дьявольской, разрывающей боли!
Но всё это… вся эта невыносимость и острота восприятия всяческих мнимых увечий было ерундой по сравнению с тем, что произошло потом…
В мой гнилостный разум, протухший от сладострастных унизительных и похотливых увлечений, журчащим потоком, сшибая дамбы, влетели тысячи чужих мыслей! Господи! Это были мысли тех, над кем я издевался! «Прошу хватит! Перестаньте! Будьте прокляты, ублюдки! Я вас ненавижу…» Хватит! ХВАТИТ!!! «Я устал… я больше не могу… простите. Я тебя люблю мама…». Мысли разрывали мой мозг! Я слышал всё! Их немые истошные возгласы боли и безудержного отчаяния, их сухие и кровавые слёзы, их иссечённые жестокостью души! Я видел панорамы серых безжизненных огней, в которых теплились частички их жизней, я видел процесс их смерти и собственного гниения! «Умрите! Я хочу вашей смерти!». Они представляли, как будут нас убивать, растерзывая зловонные тела, заставляя нас сливаться в безумных оргиях, а после отрывать самим себе головы и руки! Боже! Эти мысли впились острыми клыками не только в проснувшуюся совесть, но и в душу… больно… как же им больно! Хватит! Перестаньте, уроды! Я начал в исступлении колотить руками себе по лицу, разбивая в кровь губы и брови! Перестань! Отпусти его! Я начал сам кричать себе, какой я ублюдок и всё сильнее и сильнее бить себя. «Мама прости… прощай. Вы все сдохните жалкие суки!». НЕТ!!! Вся их жизнь, их унижение и бессильное презрение к моей гнусности, их тихие смерти!.. всё! пронеслось перед моими глазами… и я понял. Я, чёрт возьми понял, осознал настоящую цену унижению!
Трясущейся рукой, я вновь направил на Пэйна ствол, который заводился громким и исступлённым смехом… я знаю, что я не то, что не заслуживаю смерти, я не заслуживаю даже воспоминаний о себе… Боже! «Кори ублюдок! Прошу не надо… мне больно… тяжело… я устал…» Хватит! Закричал я!..
… небо заволокли тучи, пошёл дождь и раздался выстрел…

КОНЕЦ.