тень

1
В начале зимы Олег уже начал мечтать, как на следующий год первого сентября он наденет школьную форму, возьмет в руки портфель и цветы, и пойдет в школу. Ожидание этого события становилось все мечтательнее и радостнее еще от того, что Олежка уже с год как умел читать и писать, узнал, что он русский, и что всем обязан дедушке Ильичу.
Слыша эти слова (дедушка Ильич), а так же другие слова, например такие, как Великий Октябрь, советский человек, революция маленький человек не мог удержать слез, в его груди просыпалась гордость, и он чувствовал себя в строю других людей, маленьких и больших, толстых и тонких, мальчиков и девочек, тетенек и дяденек, но все они были красивы, честны и благородны, потому что они были СОВЕТСКИЕ ЛЮДИ.
Первого сентября оказался на редкость скучным праздником. Школьная форма жала. Олег весь взмок под ярким сентябрьским солнышком, цветы завяли. В довершение всего в колокольчик дали позвонить не Олегу, такому красивому и умному, а какой-то носатой девчонке в белом фартуке, черной школьной форме и белых, отливающих чернотой (что стало особенно заметно, когда ее поднял на руки десятиклассник), колготках. Эти колготки особенно доканали мальчика. “Стоило надевать” — думал первоклашка, — “грязную домашнюю одежду на такие костлявые ноги”. Но все же настроение приподнятости оставалось и в классе, когда учитель деловито и нудно рассказывал, как Советский Союз борется за мир во всем мире. Этот учитель, а точнееучительница, совсем молоденькая женщина в самом соку, совсем не вызывала у Олега раздражение, но то, что она говорила, казалось ему фальшивым и ненужным. И дело не в том, что первоклассник что-то ЗНАЛ, а дело в том, что он ТАК чувствовал. Потом раздали учебники и первоклашек отпустили.
2
Глеб вырос в семье несчастливой и достаточно озлобленной: отец изменял матери, и мать при сыне назвала его гегемоном и приспособленцем. Однажды Глеб спросил мать, что это значит, и мать объяснила сыну, что отец, имея два высших образования, работает грузчиком в порту, потому что там больше платят, что во всем виноваты коммунисты, что коммунисты довели страну до ручки, и что скоро они вспомнят ее слова (под словом “они”, а точнее “вы” она имела ввиду мужа и сына). Глеб ничего не понял, кроме того, что его отец не такой, как все, его мать не такая, как все, и что сам он должен быть не такой, как все.
Когда Глеб познакомился с Олегом (это было второго сентября), он уже знал, что Олег не такой, как все, потому что он умный и красивый. “Значит, мы должны быть друзьями!” — подумал Глеб, и третьего сентября Олег с Глебом были уже друзья не разлей вода. Они вместе разбили глиняный горшок с цветком в классе, вместе до слез раздразнили школьную красавицу Алену и вместе записались на плавание. Только Глеба взяли, а Олега нет, только у Глеба был красивый подчерк, а Олег исписал все прописи каракулями, только Глеб с удовольствием дружил с гопниками, а Олег считал их врагами советских людей за курение, за мат и неопрятный вид. Это создавало некоторый диссонанс в отношениях между друзьями и подготовило ту трещинку, которая потом стала пропастью между ними: Глеб влюбился в одноклассницу Таню и сказал об этом по секрету Олегу, а Олег никому не сказал по секрету, что, как и большинство одноклассников, сохнет по Алене. И однажды утром в октябре, когда уже начал собираться класс, Глеб увидел в окно, как под золотыми кленами идет Алена в школу, и ее догоняет Сергей, их одноклассник, и закричал: “Тили – тили – тесто — жених и невеста!” И только Олег возразил: “Чего ты орешь? Ну и что?” Тогда Глеб еще громче закричал: “Сергей в женихи записался!” На что Олег резонно возразил: “Сам-то ты в Танькиных женихах ходишь!”
Потом их разнимали, когда они лупили друг друга уже в партере на полу. Обоим поставили два по поведению, и Глеб понял, что Олег такой же, как все, потому что влюбился как все мальчики в классе в Аленку, а сам он особенный, потому что вздыхал по дурнушке Тане, потому что вообще Олег “красный”, и что он опасный конкурент, на его, Глеба, лидерство в классе, а Глеб давно понял, что быть особенным, это значит быть первым, потому что только единица отличается от остальных чисел тем что стоит перед ними. Он еще не знал тогда, что перед единицей стоит ноль, а самое последнее число, это бесконечность, то есть Бог.
3
С тех пор авторитет Глеба в классе стал возрастать, а авторитет Олега падать. Олег подружился с Сергеем, а поскольку Сергей был троечником, все троечники стали смотреть на него, как на равного им по умственным способностям. А Олег все больше и больше увлекался революционной символикой, революционными песнями и играми. Наиболее радостным событием в его жизни, хотя и с привкусом горечи, как первое Первое сентября, стал прием в пионеры. Олега и Глеба принимали в первую очередь. Их привезли на автобусе в какой-то дворец, построили в красивом (красивом от слова красный) зале и под музыку каждому повязали на шею галстук. При этом один их одноклассник упал в обморок, а сосед Олега стояла с таким выпученными блестящими глазами, что знай Олег, что такое зомби, он бы подумал, что его соседа зомбировали. Потом всех новоиспеченных пионеров свозили на том же автобусе на Марсово поле, провезли мимо Ленина на броневике, так что у всех настроение в этот день было приподнятое. На тех, кого приняли в первую очередь, их одноклассники долго были в обиде, потому что на фотографии третьего класса часть школьников была в галстуках, а часть нет. Тогда считалось, чтоэто большой позор. Все пионеры сразу включились в активную жизнь: их заставили выучить Интернационал, каждый день одевать на школьную форму галстук, а наиболее “активных” время от времени затаскивали в пионерскую комнату, и пионервожатая предлагала им обсуждать ничего не значащие вопросы. Школьные дела, которые кто-то за них давным-давно решил.
4
Все изменилось со средней школы, когда в жизнь Олега вошли гопники и одновременно физика. Физика стала его единственным спасением. В его сознание эти точные формулы, эта отточенная красота и логичность казались музыкой небесных сфер. И тогда он решил, что физика станет делом его жизни. Олег читал книги из библиотечки “Квант”, читал биографии великих естествоиспытателей и во всем стал прозревать один закон: ЦЕЛЕСООБРАЗНОСТЬ. Когда он узнал о принципе Оккама, он чуть не зарыдал от восторга. Принцип простоты и принцип красоты — вот основа мира. Так он думал, будучи еще школьником. А Глеб…
Глеб наоборот легко приспособился к новым условиям. Он легко находил общий язык и с гопниками, и с классом, и с классным руководителем, и, пользуясь этим постоянно, издевался над Олегом на переменах в словесной форме. Классный руководитель, похоже, был доволен этим: на словах он защищал Олега, а на деле поддерживал Глеба. Однажды Олег не выдержал и вызвал Глеба на откровенный разговор, после того как тот сказал:
– Ты не мужчина, раз терпишь от меня такое!
– А я не считаю, — возразил Олег, — что насилием можно чего-то добиться. И тем более вразумить такого дурака, как ты.
– Дурак — это ты! — возмутился Глеб. — Посмотри на себя: с тобой никто не дружит. Даже Сергей теперь в моей компании, А все потому, что ты слабак.
– Слабак — тот, у кого слабина в голове.
– У меня оценки лучше, чем у тебя.
– Оценки — это большой показатель!
– Ты что же, считаешь себя умнее учителей?
– Я считаю, что ум и знание — это разные вещи. Зазубрить может и кролик, а понять — только человек!
После этого разговора Глеб стал еще больше ненавидеть Олега, но в конце седьмого класса родители Глеба развелись, разменяли квартиру, и Глеб переехал в другой район и поступил в другую школу. А Олег стал физиком.
5
В эти годы Россию сотрясал один социальный катаклизм за другим: неудавшийся путч августа девяносто первого, повышение цен, противостояние Думы и президента и так далее и тому подобное. Олег почти перестал верить в коммунизм, но, по-прежнему, верил в разум, в красоту, в справедливость, в благородство. Он научился думать и понимал, что политики провозглашают одно, а делают совсем другое: провозглашают справедливое общество — и захватывают власть; провозглашают законность — и творят беззаконие; обещают принести мир и процветание своей стране, а приносят гражданские войны. И коммунисты в этом смысле не выдумали ничего нового. Кроме того, Олег понимал уже, что такое психотехника, психотронное оружие, манипулирование сознанием. И поэтому ненавидел и презирал политиков, психоаналитиков, продажных писателей и ученых. Он поступил на физический факультет ЛГУ, который к тому времени стал СПбГУ. Первая сессия далась ему с кровью и сукровицей, но вторая прошла почти “на ура”, хотя и не без мандража.
Он стал своим в стенах этого стекляно-бетонного бункера науки под названием студгородок в Петергофе. Он научился мыслить не только физически, но и мыслить в общечеловеческом значении этого слова. Дух свободы захватил его. Он по-прежнему был атеистом и материалистом, но в дебрях его материалистического сознания, как искорка, уже разгоралась идея абсолюта: бесконечности, вечности, идеала, и всего того, что называют подобными словами. На самом деле он всегда был идеалистом, но говорил и мыслил в словах, которые ему навязали с детства, при этом чувствовал совсем не то, о чем говорил.
Однажды он встретил Сергея, который по-дружески с ним поздоровался, и Олег тоже обрадовался такой встрече, и они разговорились.
– А Глеб, ты знаешь, — сказал Сергей, — сдружился с черной кожей и свастикой: не то баркашовец, не то лимоновец.
– А ты? — спросил Олег.
– А я, понимаешь, отслужил в армии, и вот женился, и даже, ты знаешь, счастлив!
И они по-дружески попрощались
6
Он встретил ее в Мариинке. Ни с того, ни с сего Олегу пришло в голову пойти на Дон Кихота. Он здраво рассудил, что и сам в каком-то смысле является рыцарем печального образа. Они сидели в ложе Бенуа. Он и она. И он заговорил с нею. У нее было странное имя Ева, добрые, пугливые глаза и хрупкое тело, которое, как ему показалось, зазвенело на декабрьском морозе, когда он ее провожал до метро. Они условились встретиться через неделю, но через два дня она позвонила ему, и сказала, что у нее заболела бабушка, и она уезжает в Апатиты. Она была еще школьница, и поэтому он не имел права любить ее как мужчина, но он любил ее именно так, и поэтому в январе, когда уже закончились школьные каникулы, он поехал к ней в Мурманскую область. Разум — его путеводная звезда — помог ему отыскать ее школу в Апатитах, хотя он не знал ее адреса. В школу его не пустили, и он ждал на школьном крыльце. У него замерзли руки, прежде чем она с тремя подругами вышла из школы, и тогда он сказал:
– Здравствуй, Ева!
Ни она, ни ее подруги не обернулись. И тогда он сказал повторно:
– Здравствуй, Ева!
Тогда девушки ускорили шаг прочь от школьной двери. Он догнал ее и почти ей в ухо в третий раз сказал:
– Здравствуй, Ева!
Тогда она обернулась, все лицо ее озарилось изнутри улыбкой. Она отрывисто сказала подругам: “Ну, мне пора!” и убежала. Он догнал ее, когда она уже снова была с подругами.
– Идите, я вас догоню! — сказала она подругам, и затем они говорили. Потом этот разговор они оба припоминали с трудом. Она сказала ему, что ее бабушка его не одобрила, что у нее тут есть жених, что она несвободна, и чтобы он оставил ее в покое.
Он сказал ей, что любит ее, что если она не станет его женой, он сойдет с ума, что он убьет себя, если она отречется от него. Видимо он говорил не очень убедительно, и ее это забавляло и вызывало женскую гордость. Он уехал ни с чем. Был январь девяносто восьмого года.
7
Сессию он все таки кое-как сдал, но от перенапряжения у него помутился рассудок. Он видел, как перед его глазами шныряют электроны, как за ближайшими домами вырастает ядерный гриб, считал, что психотронные агрегаты теперь стоят в каждом доме, и что они постоянно калечат людей, а его в особенности, что он плутает в каком-то мраке, без огня, без цели, без смысла. В марте его отправили в Скворечник.
8
Колеса горькие на вкус, кровать жесткая, еда не вкусная — вот три мысли, которые остались в голове у бывшего физика. Соседом по палате оказался очень бодрый молодой человек, который постоянно пошлил и кривлялся и вообще чувствовал себя как рыба в воде. В начале апреля Олег понял, что его зовут Глеб. Из разговоров с другими “однополчанами” он понял, что Глеб кого-то избил, и чтобы не попасть в тюрьму закосил под психа. “Хрен редьки не слаще!” — решил для себя Олег, но у Глеба был свой резон. Он пытался понять: кто он? Зачем он живет? Правильна ли дорога, которую он выбрал? О своих выводах он никому не рассказывал, но глаза его день ото дня становились чище, и рассудок становился прозрачней и острее. Он уже понимал, что он — только тень Олега, что куда Олег, туда и он, Глеб, что он часть той силы, что вечно хочет добра и вечно совершает глупости. И вот они, Олег и Глеб, два психа, вместе в сумасшедшем доме.
9
Их выпустили в один и тот же день в конце мая. Вовсю щебетали птички, старушки торговали свежей редиской, и молодая травка была так зелена и так привлекательна, что оба они шлепнули на нее свои измученные тела и стали говорить.
– Ну и что ты нашел в своем НБП?
– Я стал человеком.
– А я нашел Бога.
– Это одно и то же.
– А что такое, по-твоему, Бог?
– Христос!
– Нет, Христос — это человек, ставший Богом, а я говорю о Боге, который был еще до Христа, еще до того, как выдумали само слово Бог, и вообще до того, как было сказано первое слово.
– Ну, я не знаю.
– А это вообще нельзя назвать, а можно только почувствовать: Нирвана, Дао, Царствие Божие — все просветленные говорили об этом.
– Но ведь был еще и Магомет!
– Что такое мусульманство, ты уже узнал в своем НБП.
– Но ведь он тоже был учителем!
– Учение узнают по плодам, а я не знаю народа, которому Аллах принес бы мир.
10
В марте 2003 года президент сам себя объявил царем, и патриарх венчал его на царство. Олег позвонил Глебу, они захватили недельный запас еды и пришли на сборный пункт, где им выдали автоматы и боекомплект. Питер не подчинился Москве.
И тогда на Питер сбросили термоядерную бомбу в десять мегатонн. Глеб сгорел заживо, а Олег подыхал в бомбоубежище от лучевой болезни, и перечитывал письмо, которое он получил от Евы из Германии полгода назад, в котором она писала о том, как она счастлива с мужем, и что она ненавидит его, за то что он не изнасиловал ее той же зимой.