посвящается Блоку

Он шел по заснеженной мостовой, по узким набережным Мойки, над заледенелой водой, где еще полгода назад отражались фонари, а теперь лежали помои на грязном льду; вечерний воздух делал окружающий город похожим на декорации второсортного театра, и даже не на декорации, а на комнату в коммуналке, где все стеснено и скученно; он, привыкший к просторам новостроек, шел по старому Петербургу и повторял:
Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века –
Все будет так. Исхода нет.
“И вправду”, — думал он, — “Исхода нет: девушка, которую я люблю, не со мной; женщины, которых я ненавижу, постоянно крутятся под ногами; друзья предают, учителя отрекаются, родители оказались чужими людьми, и даже природа омерзительно-грязна своим похотливым желанием жить”. Он дошел до нужного дома, зашел под арку, купил билет, разделся и услышал:
– Есть две версии гибели Пушкина: одна женская, идущая от Ахматовой, все объясняющая бытом поэта, и другая, более серьезная, говорящая о политической подоплеке...
– Черный человек! — вырвалось у него. Лектор сначала опешил, потом улыбнулся и сказал:
– Да! Черный человек.
Он уже не слушал дальше, и в его мозгу крутилось:
Умрешь — начнешь опять сначала,
И повторится все как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.