Морт Рэйни - Меллиса Уокирсон. Вторая глава. (Remastering)

ВТОРАЯ ГЛАВА.

СТЕКЛО.

Тогда Томми, начался сущий ад, который и самому заклятому врагу не часто пожелаешь. Всё дерьмо, накопившееся в нашем жалком пристанище, всплыло на поверхность, будто труп со дна реки. Ссоры, крики, слёзы, обиды я видела каждый божий день. Я заходила домой тихой поступью, чтобы случайным скрипом половицы не попасть в эпицентр их скандалов. Я сидела в комнате и сжимала кулаки, прорезая ногтями кожу… было плохо.

Бывало даже, что они чуть ли не дрались!.. Били посуду, ломали мебель… Зачем? Томми, всё это слишком тяжело, чтобы найти хотя бы мало-мальски приличное объяснение. Да и не хотела я рыться в грязном белье родных людей, мне было слишком больно, чтобы воспроизвести в реальность это мерзкое действо.

Когда мимо проходил отец меня прошибал ледяной пот, а сердце подскакивало к горлу. В те дни я не видела на его лице улыбки. Седина проступала на висках и на кончиках волос, под глазами выступали синяки, как фонари, лицо осунулось и исхудало… вообще он выглядел, как мумифицированный мертвец. Хотя матушка была не лучше – два сапога пары.

Пойми Том, что это очень тяжело, когда тот замок, который ты так скрупулёзно выстраивал из песка: с бойницами, будто с буркалами страшного чудища; с глубоким рвом, на дне которого пылал огонь – рушат у тебя на глазах совершенно беспардонно. Наш мир уходил под воду, покрываясь едкой кислотной гнилью, которая разъедала сердце, оставляя заплесневелую дыру…

… дождь шёл и мы под ним дрожали… вместе одинокие, вместе чужие и ненавидящие друг друга. Человек, всегда!.. всегда, будет сильнее всего ненавидеть того, кого любит всем сердцем.

Мне стало очень темно, а дети боятся одинокой темноты, когда холодно и тихо, как в могиле. Они выкинули меня в чужой мир, где нет их, где нет семьи, где нет песчаного замка! Где высокие люди в восковых масках, похотливо лапают тебя, душат и трахают, как дешевую шлюху! Где воздух пропитан кровью и слезами!.. где одинокие кошки и маленькие дети, пахнут дерьмом и плачут стеклом, лёжа в дождевой луже, умирая…

Я изменилась тогда… Да, твою мать! Эта сраная стерва во мне, с дерьмом вместо мозгов в голове, свалила куда – то на помойку жрать гниль и блевать кровью! Да и хорошо, что она сдохла, захлёбываясь своей же мочой! Мразь… тогда поставили новую пластинку, и проигрыватель со скрипом и ленивой неохотой продолжил свою вульгарную песнь.

Я зарылась в себе и пожгла все мосты, которые могли привести ко мне людей, въедающихся в мою душу склизкими червями. Любой, кто пытался взломать этот замок, влезть в меня получал от ворот поворот. Я стала очень необщительной, замкнутой и вспыльчивой. Плевала на всех и вся, и неважно мне было, какими бы могли быть последствия. Я была одна против всех, а все смеялись, а я оставалась беспристрастна… Люди стали для меня чем – то пустым, прозрачным… Я ушла от них, укрыв саму себя грёбанной оболочкой печали.

Но и сами люди отплатили мне со временем той же монетой, которую я им прилепила на лоб. Для них я становилась жирным чернильным пятном на белой бумаге. Может, так оно и было, только вот меня это не интересовала ни на толику. Они стали свободны от меня, а я стала изгоем для них. Мир таков, что, либо ты зависишь, либо ты – изгой…

Последней каплей в бокал несчастий нашей семьи был уход отца. Он ушёл ещё до твоего рождения, оставив меня с матушкой ни с чем. Всё в одночасье превратилось в придорожную пыль, которую топчут сотни ног.

Это везде Том, только люди не придают этому серьёзного значения. Пока буря далеко она не сносит крышу, когда буря близко… ну уже поздно допивать последнюю бутылку водки.

Тогда образ жизни моей матушки весьма изменился, и я больше не видела человека, который родил меня на этот свет. В доме я встречала лишь пустую оболочку, плоть, на которую натянули гладкую кожу, но вынули душу, как бы взамен. Я редко её встречала, а даже когда это происходило, то она была обычно пьяна в говно. За версту от неё разил зловонный перегар. Её мутные глаза, ничего собой не выражавшие, походили на две точки. Не живые… не мёртвые. Взгляд отупения, деградации… или боли.

Она повадилась шастать по ночным клубам – царство шлюх и наркоты. Какой гордый статус!.. Уж не знаю, откуда она брала деньги на это царство, но тогда она уже не работала. Больше скажу – она даже за домом следить перестала, о чём раньше и помыслить было невозможно! Раньше она всё хозяйство на себя взваливала и приводила в порядок, но тогда, променяв домашний очаг на царство шлюх и наркоты, она превращалась в бездушное ничто.

Я даже начала мечтать о её криках, когда я поздно приходила домой или же возвращалась со школы с плохими оценками. Я мечтала о её замечаниях, которые он мне делала за мою неряшливость… но простые мелочи превратились в иглы, пронзившие ту часть моего разума, которая отвечала за утопию… за глупость.

Она не то, чтобы не кричала на меня и не делала замечаний, она вообще перестала замечать меня, вспоминая о моём существовании только тогда, когда ей нужны были деньги! Херовы деньги, которые у меня, блядь, наверное, из карманов валились!.. Отвратительно… отвратительно, когда твоя мать забывает, что у неё ещё есть живой ребёнок, который, не смотря, на реальную действительность, всё ещё любит…

… я тогда шла со школы довольно поздно. Долбанная училка задержала меня после уроков, чтобы повонять своим тухлым ртом о моей семье. Миссис, засуну свой кривой нос в любую жопу, чтобы узнать, как там благоухает!.. Конечно же, я не позволила ей лапать своими потными руками, мою изрытую слезами и никотином душу. На все её вопросы я отвечала коротко, сухо и абстрактно. Я не могла позволить себе, чтобы какая – то приземленная тварь теребила меня слащавыми словечками!..

В итоге я отделалась от её навязчивости и поплелась домой с одной лишь мыслью… спать! Перед этим я не могла уснуть всю ночь. Ворочалась, как на углях и заснула только к утру, когда опухшие глаза наоборот надо было разлеплять.

Чёрт бы побрал эту сраную человеческую природу! Наш мир – это зоопарк, ей богу! Зоопарк с чахоточными и больными животными!.. Возможно, если бы сильное желание прильнуть к кровати, укрыться мягким одеялом, не обуяло бы меня настолько сильно, что я ничего не соображала, всё изменилось бы в лучшую сторону? Хотя, с другой стороны, если бы не эта человеческая природа, то не сидели бы мы здесь с тобой, и не пялилась бы на тебя эта дощатая официантка!..

Заснула я тогда, как только, расходившаяся по швам от боли голова моя коснулась подушки. Мрак забытья укутал меня крепко и мягко… я не видела снов и, знаешь Том, это к лучшему, ибо если они и снились бы мне, то было бы совершенно невозможно спать…

Я проснулась ночью, когда темнота разлилась по комнате, а слабый лунный свет еле – еле пробивался сквозь призму стекла. Порами кожи я ощущала, морозный холод сквозняка, варьирующего в воздухе, вытанцовывая свои безумные вальсы. Тёплое одеяло меня защищало и совсем не хотелось вылазить из под него, но херов мочевой пузырь вздулся и намеревался прорваться потоком санья! А мне не очень то хотелось теплиться в ароматной лужице собственной мочи, которая рано или поздно образовалась бы, не переборов я подъодеяльную умиротворённость. В конце концов, я же не была старухой, у которой песок из сральника сыпется, как только она пёрнет… Смешно? Ах, ты, мудак! Однажды и нас с тобой ждёт сия пора, если конечно сраная страху, поцелуй меня в зад, смерть не решит выпить с нами пораньше. Возраст надо, хоть и порой сквозь зубы, но уважать.

Я встала с кровати и тут же почувствовала, как ноги подкашиваются, укутанные липким одеялом сквозняка. Чёрта – с два, грёбанные уроды! Хрен вам!

Я быстрей помчалась к туалету облегчиться, но…

…

…

… на полу, как куль с дерьмом, валялась моя матушка, от которой, как обычно несло перегаром, а юбка задралась так, что торчали трусы, помятые настолько, что вырисовывался край вагины. От запаха к горлу подступила тошнота, но тем временем сердце моё опрокинулось куда – то вниз… недалеко от неё валялась маленькая пустая баночка… таблетки… Грёбанные колёса, сука! Какая ты мразь, мамочка! Взвизгнула я и пулей подлетела к ней.

Она умирала.

Передоз… боже… боже!.. Та ненависть, те обиды, которые были во мне далеко не угасли и не ушли, не оставив и записки, как бывает в дешёвых дамских романах… нет! Даже, наверное, наоборот! Всё возросло в мириады раз, но вместе с тем возросла, и любовь… на моих глазах умирала матушка и я была просто обязаны забыть всё дерьмо и вытащить её из жопы, в которую она влезла.

А может эта была и не любовь, а… страх. Испуг.

Обязанность.

Я била её по щекам так, что они покрылись красным румянцем, болезненно вспыхнувшем на её лице. Крик мой был настолько силён, что даже в соседних домах загорался свет. Слёзы текли и капали ей на лоб, обжигая плоть лаской, но я на них не обращала никакого внимания. Её бледно – жёлтое лицо приковало мой взгляд, приковало все мои мысли и страхи… всё! Она мертва, Мел! Она мертва, хватит! Всё! Говорило мне внутри, но я не слушала и гнала к чёрту эти подсознатительные возгласы.

… она мертва. Её больше нет… посмотри на неё… она мертва. Твоя мать давно умерла! А это лишь физическая смерть! Да, заткнись, шлюха! Закрой свой рот! Заткнись! Заткнись! Уйди на хуй! ЗАТКНИСЬ!!!

… чудо. Пока внутри меня вели глупую перепалку мои внутренние голоса, моё тело своими незамысловатыми движениями привели матушку в чувства…

Её веки раскрылись, выкатив наружу мутные зрачки, грудь свело в судороге, и из горла лениво выбрался кашель. Я оцепенела… счастье, удивление… что это? Не знаю… я не знаю, что испытывает человек, когда вырывает свою мать из прогнивших кликов жадной кровопийцы под именем Смерть. Я могу сказать лишь то, что мне стало легко.

Я быстро дотащила её до туалета и помчалась на кухню за водой и марганцовкой, чтобы она выблевала из себя все эти дерьмовые таблетки. И знаешь Томми, иногда и такой процесс, как рвота выглядит ужасно привлекательно. Наш мир очень многогранен, чтобы свежее дерьмо всегда воняло отходами, а сладкий мёд нектаром.

Я смеялась… и плакала, глядя, как она рвётся и стонет. Всё это ерунда! Она жива, а всё остальное ерунда! Жива, боже! Жива! Жива! Жива!

Жива!

Я прильнула к стенке, и устало воззрилась на неё… больную, ненавистную, жалкую… но родную, всё также бесконечно родную.

В дальнейшем она много раз пыталась наложить на себя руки. Однажды я пришла домой и застала её на балконе, свесившей ноги наружу и, сидящей на шаткой перекладине, которая могла стать последней… я застыла… я не знала, что мне, чёрт возьми, делать! Одно лишнее движение, один лишний звук и никто и никогда не отскребёт её ошмётки от асфальта! Я испугалась… и я устала от её выходок. Я устала от постоянного страха, однажды обнаружить родную мать в цинковом ящике.

В итоге я быстро рванулась к ней и успела как раз к тому моменту, когда самоубийца отпускает из своих рук канат жизни, считая его последним говном и рождается вновь с желанием жить, но обычно уже поздно… но я успела.

Вовремя. Успела.

Обвив её руками, будто стальными путами, я рывком опрокинула её на пол балкона с грохотом…

… её пустые глаза, блестящие стеклом, смотрели в небо…

Я тоже плакала…

Но она была жива… вновь.

Я лежала на полу вместе с ней, а с моей руки стекала кровь. Рука горела обжигающей болью и, взглянув на нее, я обнаружила маленький порез… наверняка о стекло, подумала я.

Чёрт возьми, как же дёшева человеческая жизнь. Всего лишь порез о стекло – цена за воздух и сердце.