Морт Рэйни - Меллиса Уокирсон.Третья глава. (Remastering)

ТРЕТЬЯ ГЛАВА.

КУЛЬМИНАЦИЯ.

После всех этих происшествий мама начинала постепенно приходить в себя, и запах пива больше не смежался с ней настолько, что становился её естественным запахом. Она даже вновь устроилась на работу, продавщицей в местном гипермаркете, где продукты пугали, а мясо и рыба воняли гнилостью. Но финансовое положение заставляло и стерпливать это, закусив губу в расстройстве.

Возвращалась она конечно также поздно, но уже не бухая, как сука, не ругающаяся матом, как заправский алкоголик.

Я была рада… не счастлива! Она также мало уделяла мне времени, но иногда из её уст я слышала: «Доброе утро, Мел!» или «Как дела в школе, милая?». Это было необыкновенно! Я настолько отвыкла от этих слов, что смаковала редкие созвучия настолько долго, что время уставало меня терпеть.

Всё вроде бы возвращалось на круги своя, кроме одного, но, к сожалению, очень важного… отец не возвращался. С тех пор я его видела крайне редко. Домой он никогда не заходил, а гулял со мной, разве, что раз в месяц, объясняя это занятостью на работе… но это было несуразной, неказистой ложью, которой он никогда не умел пользоваться, как бы не старался.

Мой отец всегда поражал меня своей незаурядностью, обхватывающей буквально всё. Те малочисленные дни, которая я проводила с ним, он обращал из жалких серых будней в сказку, которой хотелось наслаждаться вечно, как любимым фруктовым соком. Он всегда пускался в долгие и интригующие рассказы, которые я слушала, прижав к груди руки. Иногда он даже был похож на древнеримского оратора, пускающего свои меткие речи в сердца людей, как пускал свои коварные стрелы Эрот. Дьяволом!.. Он был оратором для одного слушателя, театром для одного зрителя…

Это было великолепно Томми, поэтому домой я возвращалась очень поздно, умиротворённая и довольная, как ребёнок, получивший желанную порцию мороженного.

Но одну тему он всё – таки пытался избегать, вихляя, между наводящих слов, будто змея. Он никогда не говорил о семье… Если ненароком, слово за словом, мы заговаривали о маме, то он менял тему на любую другую… пускай о войне, о смерти, но лишь бы не о матери. Тогда я видела по нему, что ему не отвратно, не ненавистно, а просто печально. Да, печально! Ему было грустно, хоть он и искусно это скрывал под масками клоунад и юродничеств. Глаза выдавали… они всегда говорили правду за него.

Я уже начала свыкаться с тем положением в семье, да и их самих уже начала понимать, в какой – то степени. Но это не меняло того, что они не получили прощения за разрушенный песчаный замок. Наверное, я до скончания своих жалких лет не забуду того, что произошло. Это передалось мне от отца… мы не умеем прощать. Как говаривал мудрый Мастер Слова Стивен Кинг: «Ты меня раз обдурил – мне стыдно; ты меня два раза обдурил – тебе стыдно; ты меня три раза обдурил – стыдно нам обоим!..» Чертовски верно, твою мать!

Кстати, запомни кое – что Том… в ссорах между мужчиной и женщиной нет ни виноватых, ни правых. Одного козла отпущения не существует. Ссоры происходят лишь по вине их обоих.

… В этот период своей жизни я и познакомилась с Крэгом Бишопом. Вернее, я знала его и раньше, но самовлюблённая идиотка во мне всегда брезговала разговаривать со старым карликом – уродом, который был гонением и посмешищем всех женщин. Я проходила мимо него, не удостоив даже взглядом, когда он приветливо улыбался и махал рукой. Если честно, то меня тошнило от его уродливого лица… Но после всех событий строптивая сучка с густым говном в голове сдохла и я, разумеется, поменяла отношение и к нему.

Я больше не видела в нём такого вопиющего уродства. Началось всё с приветствия и коротких разговоров, не отличающихся и не оригинальностью, и не содержательностью. Сухая вежливость похожая на мокрый сарказм… но всё же лучше чем прежде.

Вскоре и этот этап прошел, и мы частенько с ним сталкивались, беседуя о нынешнем времени, об учёбе, дрянной политике, от которой меня тошнило, и о людях. Да, о людях, Том! Мы пускались в долгие, но не изнурительные, будто говносраные университетские лекции, философские дискуссии. Беседы были живые и интересные. Мне нравился этот жизнерадостный мужичок, который, не смотря на всю свою жизнь, всё ещё мог улыбаться. Это бывает иногда очень тяжело…

Он не был женат, у него не было детей, он жил на скудную пенсию в одинокой квартире, где горой возвышалась грязная посуда, а в ванной была лишь одна зубная щётка. Он с лихвой познал одиночество и уж наверняка это слово вызывало в нём тошноту, не менее, чем запах протухшей капусты. Одиночество – это не свобода; одиночество – это рабство… Несусветное дерьмище!

Вообщем, я с ним сдружилась и в свободное от учёбы время бегала к нему. Он жил этажом ниже меня, и всё время торчал дома, читая книгу или безразлично, глядя в глупый ящик, покрытый пылью и ржавчиной. Крэг всегда радостно встречал меня и предлагал выпить чаю, хоть потом и долго извинялся за бардак и немытую посуду. В скором времени я начала выметать мусор, его одинокого пристанища и приводила в более житейский вид. Раз в неделю вычищала его квартиру и мыла посуду в то время, как он ходил из угла в угол, прося прощения за принесённые неудобства.

Мистер Бишоп был удивительно начитан и образован. В своих рассказах он мне чем – то напоминал отца, разве, что эмоций и клоунад в его речах было изрядно меньше, если вообще было. Но всё же слушать его было одно удовольствие. То же самое, что слушать какую – нибудь мелодичную симфонию в уютной филармонии.

Но он умел, и выслушать, не перебивая, как любит делать это твоя баранья натура. И в отличии от тебя, перед уходом он всегда говорил: «Доброго здравия, Меллиса.» Кстати, он никогда не называл меня – Мел. Уж не знаю почему…

Так я и начала доверять ему, будто самой себе и в моих глазах он переродился из карлика – урода в приличного человека, который не побежит, чуть узнав чей – либо дерьмовый секрет, на улицу, разглашая каждой шавке, доверенную ему тайну. Он был не таким гнусным мудаком, а напротив. Коли я ему что – то такое и рассказывала, то он хранил это, как, наверное, ты хранишь свои яйца. С другой стороны – ему и рассказывать то некому было. В основном люди смотрели на него, как на кривомелконогого карлика – урода, блистающего гнилыми зубами. Суки этого мира обычно ставят свои задницы на подиум и срут золотым калом. Я также срала золотым калом на них.

Я всё рассказала ему про то, что творилось в моей семь… в моём доме, где семейная любовь потухла, как огарок свечки. Впервые получилось вскрыть свою душу и вывалить всю свою чернь перед ним, которая накопилась внутри тяжким сором. Чувствую, эта вонь испугала и смутила даже его, но… он стерпел и мои пылкие ненавистные тирады, и слёзные обречённые речи, в конце концов, и сами слёзы. Он слушал меня, молча, постукивая пальцем по крессу, на котором сидел. Взгляд его был просторен и густ, будто мясное варево.

Он ещё долго молчал после моих слов, что казалось сон, сомкнул его отяжелевшие веки. От разочарования и обиды у меня сердце упало в желудок, но он всё – таки в очередной раз подтвердил, что он человек, умеющий таковым являться. Тогда он и сказал мне, хрипло прокашлявшись в кулак, что одиночество – это не свобода, а одиночество – это рабство. Мистер Бишоп не кидался словами, мол всё наладится, всё будет хорошо и в моей жопе зацветут яблони… В таких ситуациях такие слова звучали ровно также, как скрежет ребристой стали по стеклу.

Он напротив говорил, что родители уже вряд ли сойдутся по настоящему, а если даже сие случится, то семья Уокирсон не будет такой, какой её запомнило время. Но, не смотря на это, он подъял мой дух и сделал меня крепче, за что я ему и сейчас благодарна.

- Ты плачешь, Меллиса? – спрашивал он.

- Да… иногда слёзы сами накатывают… Знаете, так… непроизвольно. Я могу и не думать о семье, но они накатывают и льются, - отвечала я ему, ёрзая на заднице, будто мне под неё кнопок наложили.

- Это хорошо… это очень хорошо, родненькая моя. Значит, ты помнишь и знаешь, что такое семья. Значит, ты всё ещё любишь то время. Твоя семья с тобой, пока ты можешь по ним плакать. Пускай вы будете за сотни миль друг от друга с любовницами, любовниками и выпивкой, но вы живы, пока слеза может течь по щеке, - как мог так уверенно и неколебимо говорить такое человек, не познавший семьи?! Не знаю… но я приняла его слова. Поверила!

На эту тему он больше ничего не добавил, но мне и не было нужно… я поняла, что он имеет в виду и воспользовалась этим, как лекарством. Я была счастлива, Томми, что сама осознала то, чему многие не придают толкового значения… у меня, где – то в углу подсознания была семья. Это главное… мне больше ничего не было нужно.

Я плакала…

Но улыбалась… улыбался и он, ибо видел, наверное, в моих зрачках, прильнувшее из глубин мироздания, пропитанного горем, счастье, которое плескалось внутри меня, очищая эти глубины от отходов.

В тот день я ушла от него раньше обыкновенного, но не жалела об этом. Так нужно было… остальные слова были бы на тот момент лишними. Впервые, за долгое время, нелюдимости я была приветлива и дружелюбна. Зайдя домой, я сразу же устремилась на кухню готовить ужин себе и матушке, которая наверняка должна была прийти с работы высушенная, как вобла. На редкость у меня всё выходило слаженно и легко, будто незримый хренов шарлатан помогал мне своим чародейством. Впервые от изнурительной готовки, от которой раньше воротила нос, я получала удовлетворение. Действия выстраивались в слаженную лестницу, по которой я взбиралась к сраному небу! Всё было великолепно!

Мама пришла ближе к ночи, еле удерживая своё обессилевшее тело на ногах, подгибающихся друг под друга. Наверное, она не ожидала… я подлетела к ней и обняла, целуя в щёки.

- Здравствуй, мамочка! – возопила я, приветствуя её.

Она нелепо озиралась, пытаясь понять, что сие значит и как можно трактовать это действо. Я схватила её за руку и потащила на кухню, всё ещё обескураженную и усталую…

… она молчала…

Глаза её медленно плавали от накрытого стола до меня, от меня до накрытого стола. Она стояла в дверном проходе, готовая, кажется, в любой момент лишится чувств от удивления. А я стояла напротив, восхищённо глядя на неё, на её смятение.

Мама, молча села за стол и принялась есть. Чёрт побери…

- Здесь недосолила, а это вообще подгорело. Всё, как всегда неуклюже, - она ела, и эти слова звучали благодарностью, а не обидой. Слёзы текли из её глаз, обычно травя сердце, но не в этот раз. Она плакала, но она была счастлива. Глаза говорили всё что требовалось. Глаза не умеют врать, по крайней мере, глаза Уокирсонов.

Мы не обмолвились не единым словом за вечер, но я, мать твою, чувствовала, что готова наложить в штаны от радости своей и радости, которую испытывала она. Обе радости сливались воедино и рвались из груди!.. Мы вместе убрали всю грязную посуду со стола и помыли её под тёплой водой. После разошлись по своим комнатам и легли спать.

Я лежала в кровати, свет был выключен, но ещё был слышен слабый гудящий вой выключенной лампочки. Я глядела на стену, за которой лежала моя мама, наверняка, также, глядя на стену. Я засыпала с чувством того, что сегодняшний день стал праздником и для меня, и для мамы, пропахавшей весь день на работе, и провонявшей вонючим мясом и вонючей рыбой…

Твоя семья с тобой, пока ты ещё можешь плакать… и я плакала, Томми. Я плакала так, что подушка подо мной вся насквозь промокла солью, а щёки покрылись влажной пеленой. У меня была семья… да, скорей всего, у меня была семья, которую любила я и которая возможно любила меня. Да, не было радостного смеха, безмятежных улыбок, шумных разговоров и совместных трапез… но были слёзы… слёзы по ним. Знаешь, когда человек в полном дерьме, ему хватает и этого. Кому – то для счастья достаточно выкурить сигарету, а кому – то и целой табачной фабрики будет мало для того, чтобы испытать элементарную радость.

Прости, Томми… что – то я совсем раскудахталась. Реву, как пустоголовый и гладкожопый младенец. Чёрт! Я закурю ещё, ты не против? Спасибо… Проклятье! Сигареты лечат, убивая. Забавно… охрененно забавно…

Что?!

Куда, мать твою, тебе пора?! Нет гавнюк, ты это прекращай, увёртливый ублюдок! Ты ещё недостаточно нахлебался моих соплей! Ишь, хитрая каналья! Я возилась с твоим говном и с твоими пидорскими визгами, так и ты будь добр и дослушай даму до конца!