Морт Рэйни - Меллиса Уокирсон.Шестая глава. (Remastering)

ШЕСТАЯ ГЛАВА.

… И ЯБЛОКИ ГНИЮТ.

Всё – таки я не стала дожидаться звонка отца, а позвонила сама, хоть и было уже довольно поздно. Папа поднял трубку и отозвался сонным и усталым голосом. Я без предисловий и обиняков заявила ему, что завтра к нему перееду. Куда угодно! Уж поверь, я устала гораздо больше чем он. Каждый день войны с родной матерью изрядно изнуряют, тем более я просто больше не могла находится с ней рядом. Глядя на неё, кроме желания схватить за волосы и долбануть об стенку, ничего не возникало.

Я сидела в школе на уроке литературы, ёрзая на кресле, словно на иголках. Учительница что – то амбициозно рассказывала, но я в это время была не там… вокруг водружались стены, но не давящие и серые, а стены, укрывающие от холода и от острых порывов ветра. Учительница записала что – то на доске, но в мутной дымке я видела вместо букв, всплывающие рисунки детства.

Под конец урока я более – менее пришла в себя, понимая, что не записала не единого слова. Тетрадь моя была чиста, как девственная кожа на заднице младенца. На мгновение мне от этого стало не по себе, ибо раздался срывающийся писк препода, которая орала на парня, прохлопавшего всё занятие в пустую. Как я ненавижу крикливых стерв, Томми! Эти сучьи сопли и вопли, мне поперёк грёбанного горла!.. Она приближалась ко мне и с каждой секундой становилось всё страшнее и страшнее… противный визг, банальные нотации, дополнительные задания, каждое занятие капание на мозги… Примитивизм, тоже искусство… Это было, как нудный чёс в жопе, проникающий в тебя, когда ты едешь в автобусе, окружённый людьми. Я уже представляла летящую на меня слюну строптивой мегеры, но… не менее визгливый звон раздался в моих ушах симфонической гармонией. Звонок!..

Я быстро покидала тетрадки и учебники в портфель и вылетела из класса, как гонимый человеком голубь. Стало даже радостно, что миссис, визжу, как свинья, не успела уличить меня в халатном отношении к классикам литературы. Тупая дура! Надо быть крайне чокнутой, чтобы назвать Достоевского долбаным фанатиком! Да пускай она жрёт собственную блевотню, если её мозг настолько скуп!

… на столе стояла фотография, на которой молодые мама и пап улыбались, обняв меня с обеих сторон. Такая фотография наверняка есть в каждой семье, но тогда она для меня не была простой естественностью… песчаный замок размыло водой, но его руины всё ещё слабо пробивались из разрозненной кучи бесполезного песка.

Я простояла, глядя на неё, несколько минут, но оставила нетронутой… Я не знаю, Томми… люди смывают говно в сортире? Выкидывают мусор? Покупают новые кеды?.. Ну, вот… я решила поступить абсолютно также. Сначала я смыла говно – воспоминания, после пошла и выкинула мусор – любовь к матери и отправилась за новыми кедами – новой жизни к отцу.

Открыв дверь, и собравшись уже уйти, я вспомнила то за, что мысленно стукнула себя по лбу. На столе лежала книга Рафаэло Джованьоли «Спартак». Да, про того самого несчастного раба. Я осторожно взяла старый переплёт, желтые страницы которого были изрядно потрёпанны, и положила в сумку…

… вот и всё.

Дверь была закрыта и я чувствовала, что ключ к ней потерян или, по крайней мере, сломан, что мало меняло суть дела. Я смогла отпустить бумажный корабль своей судьбы в ручеёк, и бумажный самолётик судьбы матери в неприветливое небо… мы больше не были дружной волчьей стаей или хотя бы ватагой бесстрашных пиратов, ютившихся на дырявой шлюпке. Мы стали небом и землёй, Том. Такими же безликими, как кулак амбала и лицо несчастного прохожего.

На остановке я простояла довольно долго, испытав всё – таки на себе все прелести погоды. Посиневшие губы прилипли друг к другу, будто клеем намазанные. Руки гудели вопиющем обморожением и покрывались красной коркой жгучей боли. Холодный воздух проникал в тело, осторожно пробираясь сквозь многочисленные прорехи в одежде, минуя все преграды. Изо рта вырывался пар, похожий больше на табачный дым, и смеживался с дыханием прохожих… а нужного транспорта всё не было…

Что только не проезжало, наверное даже автобус до ада или до рая… А где теплее, Том? Клянусь, сексуальной голодовкой своего мужа, что отправилась бы тогда и в рай, и в ад!.. лишь бы согреется.

Когда подъехал этот злосчастный автобус, я чувствовала, что от радости могу ощутить тёплую струйку, сбегающую по ноге, но всё – таки пересилила себя и удержалась.

Ехала я довольно долго, зажатая в куче таких же неудачников. В нос ударял безумный синтез запахов витавших в затхлом воздухе транспорта. То был и табачный дым, и пот, и запах перегнивающего лука, и мяса, и мятной жвачки, и духов, и даже, наверное, не во время справленной нужды! Противно конечно ехать, как в консервной банке, но… хотя Том, я, конечно, погорячилась с перечнем запахов, но воняло там всё же херово.

Где – то через час я стояла на пустой остановке с громадной сумкой в руках и тяжёлым портфелем за плечами. Вокруг мелькали фары, проезжающих машин и пёстрых магазинных вывесок, не блещущих и долей оригинальности. Улицы наводнили люди, укутавшиеся шарфами и свитерами с длинными воротниками, ибо мороз трепал всех. Потихоньку зажглись фонарные столбы, разгоняющие подступающую чёрную хмарь.

В животе у меня тряслись плохо переваренные бутерброды с колбасой и горький школьный компот со вкусом едкой отравы. Утроба гудела от отвращения к содержимому, и булькала в желании заправиться чем – нибудь более вещественным и питательным…

Том… я глядела на входную дверь, как подросток глядит на первую свою зарплату… хотя нет. У подростка приятное удивление… как муж смотрит на то, как его любимая жёнушка виртуозно делает миньет, хер знает кому. За дверью должно было быть тепло вкупе с уютом, которые убаюкивали своей нежной колыбелью, но… и яблоки гниют…

Ты, как писатель должен знать, что иногда люди мечутся, пытаясь сломать все барьеры, превозмочь все препятствия, а после спотыкаются об маленький камушек, и шлют к чёртовой бабушке все усилия и прочее, прилегающее к ним дерьмо!

Вместо отца меня встретила тучная женщина с пивным пузом и обвисшими грудями. Её улыбка обнажала жёлтые от курева зубы, а маленькие глазки судорожно мотались в глазницах, просверливая меня насквозь. Сальные волосы прилипали к ушам, сверкая под светом лампочки грязным, жирным блеском, а прыщи, рассыпавшиеся на лице, вытанцовывали свои резвые партии…

Какого хрена эта жирная шлюха делает в квартире моего отца?! Что это за уродливое чмо?! Подумала я, стоя на пороге, как вкопанная.

- Добрый вечер, вам кого? – небрежно бросила она. Да ты сама-то кто, корова недоенная?! Какого хе…

- Кто там, Кира? - …

…

… из комнаты вышел отец в щегольских домашних трусах, почёсывая затылок.

- Мел?! – его глаза на лоб полезли, норовя разорвать все суставы и капилляры их держащие.

Ты сам понимаешь Том, что не нужно было мудрствовать лукаво, чтобы понять, что происходит. Наверное, отец не поверил моей пылкой телефонной браваде и решил проигнорировать.

Боже милостивый, как же, чёрт меня дери, я устала! У меня разом отнялись все силы к чему – либо. Хотелось лечь спать и послать к чертям всю эту сраную семейку Уокирсонов! Какого хера?! Моя мать – беременная дура, трахающаяся с разношёрстными мудаками, шляющаяся по грёбанным ночным клубам, убивая себя и ребёнка, наркотой и бухлом! Мой отец – сбежавший из дома ублюдок, спрятавшийся в лоне собственной усталости, забывший про дочь, но нашедший любовницу! Да эта сука, способна только жрать, срать и пердеть! Почему, папа?! Почему и ты туда же?! Какого хера, вы не прекращаете рушить всё больше и больше?! Почему вы режете вены моей любви?! Почему вы вешаете на петле предательства мою веру?!

Почему?!

Я утонула в пыльных рукавах моей избитой веры, плачущей кровавыми слезами…

Я исступленно тряслась, глядя на испуганного отца и на недоумённую миссис Киру – жирна, как две коровы…

Папочка, мамочка… и где это сраное семейное счастье? Вы оба предали меня! Да, чёрт бы вас побрал!

… отец понимал всё это… а я… я любила и его, и маму. Я стояла там, готовая перерезать им глотки и пустить кишки в канализацию… но любила.

Что мне было делать, Том? Я там была совсем одна… между гниющей яблоней и размытыми руинами песчаного замка.

Я убежала… позади осталась распахнутая дверь – отражение бездны, но я так никогда туда и не вошла.

На улице было совсем уже темно, и в ноздри врывался, трезвящий запах вечерней свежести. Мороз, усиливающийся от злого ветра, вступал в схватку с теплом моего тела, но всё это было ерундой… Куда мне идти?

Там жирная мразь с любимым папочкой, там пьяная мать с уродливыми хмырями… Знаешь, что ещё было страшно, Том? То, что разруха семейства довела нас всех до отвратительных крайностей. У родителей появились такие любовники, от одного взгляда на которых, тошнота подступала к горлу быстрым журчащим потоком. Я же в свою очередь носилась между ними и меняла отношения, как неприкаянная блоха, вытравленная с одного животного и перескочившая на другое.

Крэг Бишоп…

Твою же мать, старый воротила! Все дороги ведут в Рим? Да на хрен, это грёбанный бред! Все дороги ведут в захолустную квартиру Крэга Бишопа!

Да…

Я отправилась к остановке, как раз с целью поехать к мистеру Бишопу. Переночевать я собиралась у него, а утром, со свежей головой, решить, что делать дальше. И делать ли что – нибудь вообще…

Народу было уже меньше, поэтому нудный гул оргии многих голосов, не блуждал в моей голове, оставляя свои грязные следы. Я стояла, вжав голову в плечи, и смотрела на дорогу. Поток, проезжающих машин редел, как седые волосы на старческой голове. Звук рычащих моторов становился менее навязчивым.

Ты не поверишь Том, что произошло потом! Эта жирная сука нарядила своё меховое пальто, расходившееся на спине от её ширины, и сапоги. Она шла ко мне. Я впала в ступор до такой степени, что, казалось, мысли в моей голове остановились, глядя на толстуху, нелепо передвигающую ногами.

- Мел! Постой, Мел, солнышко. Пошли в дом, там тепло, уютно. Я тебе покушать приготовлю. Пошли, а? – я слушала её с замершим перед взрывом сердцем. Дрожь сумбурно носилась по моему телу, но я пыталась её кое-как унять, хоть и все попытки были тщетны.

- Про… прости, но… - начала я нервным шёпотом, а потом передо мной всплыла входная дверь, радость в душе и надежды, а после недоенная корова и удивлённый отец. – Катись к дьяволу, жирная мразь! – крикнула я, и мои худенькие ручки впились в её пивной живот. Они завязли в жире, словно в зыбучем песке, но вскоре пружинно оттолкнулись назад. Кира отступила на шаг назад от комариного толчка, но этого хватило для того, чтобы она спотыкнулась об бордюр и упала на проезжую часть…

… её лицо окрасилось в белый цвет, а со лба, в ужасе, начали убегать бисеринки пота. Её карие глаза в приступе ядовитого страха потеряли свой жизненный цвет… Я слышала медленное биение сердца, либо моего, либо её – не знаю, и видела…

Твою мать!.. боже милостивый… Прости, Том…

… и видела, приближающийся грузовик, приветственно мигающий фарами. Он не успеет остановиться, а она уж точно не успеет встать.

Лицо Киры скривилось в болезненном крике, приглушённом рёвом мотора и визгом стирающейся об асфальт резины. Она безумно выкатила глаза и крылась руками, но… от СПИДа не спасёт антивирусная прививка… Моё сердце в то время прижалось к спине, а дыхание улетело с предсмертным криком Киры. Я чувствовала, как волосы мои поднимаются у корней и медленно седеют… секунда, мгновение… я крепко зажмурила глаза и услышала треск, ломающихся костей, а ощутила, как мне на лицо попали капли тёплой жидкости…

Я медленно раскрыла глаза, как бывает утром после бурной ночи.

… на асфальте, как крас…

Боже!

Господи Иисусе!

… Грузовик удалялся дальше по дороге, поднимая за собой столбы пыли. Кира всё также стояла передо мной, правда повёрнутая в сторону удаляющегося грузовика и что-то кричала.

- Кретин!

Она была обрызгана грязью из лужи, образовавшейся в выбоине в асфальте. Я вытерла лицо, и оказалось, что капли грязи попали и мне на кожу…

Не знаю… галлюцинации ли это были, которые мой усталый разум решил мне подсунуть, либо ещё что-то, но…

…

Боже… жива. Я не убила. Жива.

Я не знаю, что происходило потом, ибо убежала.