Морт Рэйни - Меллиса Уокирсон.Первая глава. (Remastering)

ПЕРВАЯ ГЛАВА.

НЕТ ТОГО, ЧТО ЕСТЬ.

Знаешь Томми, из меня писательница, как из коровы футболист, так что если надобно сам потом слова мои на бумаге сложишь. Я всего лишь женщина… а в нашем «добром и ласковом» мире женщина – это, прежде всего животное, которое можно безнаказанно трахать, бить и опускать лицом в дерьмо! Он просто ещё не научился быть справедливым… Такие качества слишком чужды для такой мрази, как жизнь! Надеюсь, что ты не питаешь ненависти к женщинам вообще и ко мне. А то мне будет больно, когда единственный близкий для меня человек вскроет мне живот и выпотрошит внутренности наружу.

Ну не в том суть…

Ещё. Давай сразу договоримся, что ты не будешь меня перебивать и лезть напролом, как тупорылый баран! Ты это любишь, гавнюк!

… было мне тогда 13 лет отроду и ссаться по ночам в кровать я уже отучилась, но сохнуть по глупым, слащавым и сопливым мальчикам не перестала. И это было прекрасно. Детство тем и хорошо, что оно в какой – то мере беззаботно, хотя и далеко не всегда… но оно теплее даже тогда, когда дуют порывистые и резкие ветра, даже тогда, когда треклятые небеса извергают кислотные дожди. Кстати, ты тогда ещё и не родился, поэтому визгов и вымоченных подгузников не было, черт бы их побрал!

Я тогда в школу ходила и училась сносно для отвязной дурры, которая влюблялась в любого сраного бабоподобного пидора, и витала в глупых мечтах о богатстве. Матушка часто осуждала меня за такие глупые выборы парней, а папику на это начхать было. Главное, чтобы мне было нормально с такими… и это на самом деле правильно! Родители не имеют права лезть детям в душу, когда те ещё только… цветут или гниют. Они должны незримо вести их под руку, чтобы те не спотыкнулись об камень, торчащий из под земли и не свалились в грязь. Тем более каждый родитель знает, что дети – это тепловая взрывчатка… большое напряжение и БАМ! Всё… я тоже была взрывной, Томми. Как С – 4! Если меня часто дёргали, я могла взорваться на весь Мирэйдж, оставив после себя, лишь дымящиеся головни.

Такой я была и с этими сопливыми уродами… скандалы, крики и… знаешь я гордилась ещё тем, что штамповала слащавых женоподобных мальчиков, как шлюха меняет презервативы. Мне нравилось, что один подлиза сменялся другим… Да, Томми! И не смотри на меня, как на клоуна цирка карликов – уродов! Тринадцатилетняя мелкота также тупа, как и пробка в унитазе! Забей…

Однажды утром, невыспавшись совершенно, я побрела в школу. Уже была поздняя осень и опавшие с крон деревьев листья, бесполезно догнивали в лужах и на асфальте. Фонарные столбы тщетно разгоняли подступающий со всех сторон утренний мрак. Было до остервенения холодно. Я шла по улице и клевала носом, а мороз хлестал по щекам, приводя меня из мира забытья обратно… в ад.

Знаешь Томми, чем отличается ночь от раннего осеннего утра?.. Страха нет, да и воздух чище.

День в школе был как обычно скучный, серый и бесполезный. Обманчиво – приветливые маски грёбанных одноклассников, пафосные морды сучьих учителей (в этот день уроков у толковых преподавателей не было), шумящие и воняющие потом коридоры, поломанные и чёрствые сиденья, которые неприветливо встречали занозами в заднице… Но и в этом дне промелькнуло, будто падающая звезда, искусное веселье… как мне тогда показалось. Девочки тринадцати лет на удивление бывают изрядно циничны и жестоки! Да и вообще дети зачастую невежественные мрази!.. Нет Томми, не смотри на меня, будто сожрать, не посолив, собрался!.. это моё мнение… Все эти психо – философские дискуссии ни к чему. Нет желания попусту лясы точить.

В тот день я как раз рассталась с очередным убогим гавнюком, который надоел мне, как старая кукла маленькому ребёночку. Его скукота и дотошность убивала во мне любое желание добра, а его потакание всем моим прихотям, капризам выбивало меня из колеи… он был похож на дешёвую шлюху в своём поведении!

Если мужчина ни разу не нагрубил любимой женщине и, ни разу не поставил её строптивость на место, то это уже как бы и не мужчина! А я была до дикости своенравна и стервозна, поэтому обуздать меня было трудно, но необходимо.

Я тогда считала, что раз он не может меня развеселить, то я сама повеселюсь с его помощью.

Мы стояли в коридоре, когда отгремел звонок на последнюю перемену. Вокруг кружились в безумных хороводах маленькие дети, а воздух шипел томным шумом вечной суеты. Школьники более взрослые устало плелись в столовую, откуда волнами веял запах свежеиспечённых булочек. Некоторые, разумеется, игнорировали аппетитный аромат и бежали на улицу, чтобы глотнуть табачного дыма… перемена – бешеный сумбур сотен ликующих мозгов, твою мать!

А я стояла, подбоченясь, как стерва, глядя на изничтоженного беднягу, надменно и нагло, как смотрят разношёрстные самодовольные суки, которые держат весь мир в своём сортире.

- Мел…я… Ну не могу я понять, что тебе не нравится! Ты кричишь, нервничаешь, а ничего объяснить не можешь! Скажи мне, что не так, я попытаюсь исправить, чтобы и тебе и мне было хорошо, - его глаза блестели, наполняясь предательскими слезами. Голос дребезжал, как упавшая на пол железяка… жалкое зрелище Том, уж поверь.

- Майки, Майки… как же ты глуп! – говорю я, хищно, улыбаясь. – Исправишь?.. Забавно… А встань-ка на колени, мне без этого грустновато.

- Боже… Зачем?! Ты с ума сходишь?! Пере…

- Закрой свою тухлую пасть, гондон! Валяй… не хочешь – не надо. Тогда я пойду, а ты можешь идти домой.

- Но Мел…

- Не надо. Хватит… решай. Всё в твоих руках, герой, - я рассмеялась.

- Раз… раз это всё изменит, - он улыбнулся и знаешь Том, у меня лёгкое защемило, настолько улыбка его была тяжела. Так улыбаются люди, которые умирают на следующий день… так улыбается обречённость, когда добивается своего триумфа.

Он упал на колени, ударяясь о холодный гранит. «Пидор! Лох!» - послышалось из толпы. Но Майку тогда наплевал бы и на мольбы помощи, погребённого под завалами человека. Он улыбался всё той же обречённостью, давая мне ощутить на губах вкус обиды и любви. Он медленно подполз ко мне, протянув вперёд руки, но я отошла, давая ему возможность обнять просторную и вечную пустоту.

- Почему, Мел?

- Ты сейчас похож на глупую сучку из дешёвых порно – фильмов, которую изнасиловали и бросили, - я рассмеялась ему в лицо. – Баба! Дура! Извини солнышко, но я не лесбиянка, - сказала ему я и повернулась, чтобы уйти, ибо сил не хватало, чтобы лицезреть этот кошмар. Неприятно видеть перед собой мертвеца… хоть и не физического, а морального.

- Прости Мел! Прости! – он опустил лицо на колени и зарыдал, схватившись за волосы на голове. Рёв его был настолько силён, что в мгновение понабежали зеваки, смеющиеся и перешёптывающиеся друг с другом. Сальные шутки сыпались на его голову, будто снег.

- Господи Майки! Тебе светит популярность в гейских журналах! Ты однозначно педик! Или баба! Купи себе стрампон и трахай себя, сколько влезет, а ко мне не лезь! Посмотри на себя – ты говно! – окружавшие нас люди взорвали микрочастицы воздуха рёвом смеха, а я тем временем подошла к нему, подняла голову за волосы и плюнула ему в лицо. – Ты достоин только жрать блевоту, дерьмо несчастное!

… нам показывают телевизоры гламурных сук, пропагандирующих строптивость. Мы глядим на них с раскрытыми ртам и делаем звёздами, кумирами, когда вот такие, как Майк тихо дохнут в забытье. Самоубийства… банально? Да! Почему такая херня? Потому что сраные люди забыли, что такое человек!

Он сидел там, отрешённый от мира сего, как священник с табу анафемы… Он там был, и его там не было. Он разбился о скалы, утонул в глубоких холодных водах, завяз в зыбучих песках… он умер. Он сидел на коленях на холодном полу и умирал, утихал и потухал, как маленький огарок свечи… честно Томми, мне этого хватило с лихвой, чтобы каждый раз, вспоминая тот день, я напивалась как стервятница!.. До сих пор я виню себя за то…

Майк покончил с собой, как и ожидалось. Неважно, как это произошло, но, к сожалению грёбанная действительность от этого ни сколечьки не менялась.

Господи, как же тупой сукой я была! Я убила его, Том! Я! Если бы я не уподобилась тупым мразям, то этот херов мир разбавился бы добрым и отзывчивым человеком.

Он был талантлив: красиво рисовал.

Он мог бы оставить белый след в истории этого серого городка. Но я его убила тогда… своими словами, я убила его… Человеческие чувства и эмоции – самая тонкая и рвущаяся струна. Она и порвалась… громко и больно.

Майк оставил записку на ободранном клочке бумаги. Записка состояла из одного слово, которое вызывает у меня блевоту, и по сей день. «Меллиса». Имя любимой женщины может не только ласкать, но и убить… моё имя было орудием смерти его самоубийства.

Я не любила его Томми, но смерть хоть и не близкого, но знакомого человека не приносила мне особого наслаждения.

После того разговора, я разгордившаяся, пошла домой. Небо затянули тучи, и серый мрак носился между частицами воздуха. Витал запах свежести, который разъедал внутри всю дурость и гнойность. Да Томми…

И ты мне говоришь про чистоту детей? Да дети – это самое ёбанное гавно, какое только придумать можно! Только они могут сказать родной матери: «Иди на хер!», когда та пытается помочь! И всё это гандонство – чистота?! Да, я срала твоей детской любовью!

Ладно, извини… ни к чему всё это…

Я пришла домой, когда матушка с папиком были ещё на работе и горбатились не только, разумеется, ради моего блага, но в основном. Есть мнение, что родители живут лишь ради своих детей… так вот, пускай тот, кто сказал это нелепое дерьмо, скушает и испытает эстетическое удовлетворение от гнилых помидорчиков. Идиотизм… родители тоже люди и они так же, как и остальные хотят жить и жить счастливо. Всё мы сраные эгоисты, всё любим себя и чуть ли не срём золотым говном… только каждый в разной мере любуется своей задницей и кому – то этой меры достаточно на воспитание детей, а кому – то и на себя порой недостаёт.

Дома я приготовила себе поесть, как сейчас помню: разогрела макароны и нарезала колбасы. Скупой обед я проглотила, не заметив никакого вкуса. Ты никогда не замечал, что желание поесть изменяется в зависимости от настроения и состояния? Ну, ела я тогда только по той причине, что мой желудок верещал, как свинья, которую неумолимо режут живьём.

Ну, а после я отправилась спать, ибо веки смежались, и я была не в силах противостоять сонливому колдовству, которое охмурило мой разум. Ну, ладно!.. Красные словца ты и сам вписать сможешь. Ты писатель, а я женщина...

Я завалилась на свою мягкую кровать, устеленную шерстяным мягким пледом. Ты помнишь?.. раньше кровать была закидана мягкими игрушками. Глупо?.. Мистер Томми, сраный придирчивый мудак, Уокирсон, я женщина! Была, разумеется, девушкой! Эти сгустки шерсти и пуха для таких, как я – живые люди. Я могла им пожаловаться, излить душу, и они терпеливо выслушивали, не перебивая. Я могла обнять их и почувствовать нежность, ласку, которую люди не дадут… люди, позабыли это искусство. Для женщин порой нет ничего ближе того, что имеет лишь то дерьмо, которое называется душой.

Кровать приняла меня в свои мягкие объятия и укутала тёплым одеялом, беззвучно напевая колыбель.

Проспала я недолго, ибо в доме раздался крик. Знаешь, сначала мне показалось, что это было во сне, а потом возникла мысль, что в соседней комнате слишком громко включили телевизор… Но нет. Крик был слишком естественный, живой. По голосу было понятно, что он принадлежит женщине.

Тогда, придя в себя от лап зыбкого сна, я вскочила на ноги и резким движением руки отворила дверь в коридор…

… мама стояла, облокотившись на входную дверь, оббитую паралоном. Ноги её подкосились, будто две кривых сосны, склонившие тяжкие кроны к грязной, изгнивающей земле. Грудь её дрожала, а руки сжались в маленькие и беспомощные кулачки. Лицо матушки покраснело и опухло от слёз, оставлявших на щеках разводы от туши. Её глаза блестели ярким- ярким зелёным цветом, который въедался в её естество дикой ненавистью и леденящим ужасом. Но чёрт меня дери, если там не было любви!

Она была одинока. Она любила и это чувство скрывалось в её ненависти. Позже я поняла, что человек больше всего чувствует одиночество там, где его дом…

… напротив неё стоял отец и исступленно трясся от гнева. Он закусил губу так, что из неё сочилась кровь, стекающая по подбородку на рубашку. Его взгляд запомнился мне навсегда! Жестокий, злой… но в нем была и боль с обидой. Я не знаю, что между ними произошло, но они застыли у двери, глядевшие друг на друга со злобой и обидой, и плакали. Слёзы отца хоть и были скупы, но на его лице они выглядели много горче, нежели слёзы матери. Намного…

В руке он зажал военный штык – нож, который он принёс с армии, когда воевал… он был огромен и лезвие его наполовину вошло во входную дверь.

Они видели меня, но настолько ненавидели и любили друг друга, что не обратили и малейшего внимания. Они оба дрожали: одна от страха, другой от обиды. И мне было страшно на внутреннем, зверином уровне, который неосязаем. Я боялась за семью… телевизор часто сообщает нам о разбитых судьбах, жизнях, но это всегда так далеко. Так далеко! Начинаешь бояться лишь тогда, когда позади адский огонь, впереди Цербер, а под ногами бездна.

Любовь такая сука, что иногда, весьма часто оборачивается задницей к людям. Их любовь обернулась к ним военным штык – ножом в двери…