Морт Рэйни - Меллиса Уокирсон.Четвёртая глава. (Remastering)

ЧЕТВЁРТАЯ ГЛАВА.

ХЭППИ-ЭНДА НЕ БУДЕТ!

Отец вернулся домой!

Я была радостна! Счастлива, как ребёнок!

Они помирились с мамой и начали вновь жить вместе, будто и не было никогда всаженного в дверь ножа, смертельной дозы таблеток и балкона, находящегося на девятом этаже. Мы все негласно забыли об этом, но я то кое – что помнила… семья Уокирсонов канула в Лету… Подумала я тогда и оставила всё на самотёк сложившихся обстоятельств, радовавших всех до остервенения.

Работали они много и приходили по обычаю поздно, но это не мешало нам вместе собираться вечером за ужином, обсуждая всё что можно, и что не следовало бы. С мамой мы иногда ходили по магазинам, закупая продукты и одежду. Женщины безумно любят шастать по магазинам в поисках достойной одежки, а у мужчин в таких случаях почему – то заболевает голова или поднимается давление, а иногда и неотложные дела возникают.… С отцом же мы любили сесть вечером на балконе, когда темнота въедалась в своеобразные молекулы света и сменяла время суток. Когда тусклая луна проступала в небе, лениво светя для нас и для целого мира. Когда мягкие кресла поглощали нас, обволакивая комфортом. Он закуривал, и мы пускались в долгие разговоры о книгах.

Вспоминали Достоевского и его роман «Идиот», который папик критиковал, приписывая ему нудность, чрезмерную детальность и тщедушность. В чём – то я принимала его точку зрения, но роман, безусловно, шедевр! Обсуждали бесконечные и виртуозные миры Ника Перумова, которого он тоже не шибко любил. Слишком уж предвзято и глупо относятся к фэнтэзи люди его поколения. Обсуждали Стругацких, сходясь на том, что их философия незыблема, а фантастика скучна. Говорили, разумеется, о непревзойдённом таланте Стивена Кинга сливать вымысел с реальностью настолько, что начинаешь сам вливаться в действия… какое там главное правило всех писателей? Писать только правду?.. Чертовски верно!.. Вообщем многих мы в принципе вспоминали: и Брэдбери с его излюбленным космосом, и Толкина с его сраными хоббитами и Гендальфами, и Олди с их сильной исторической базой, и с Желязны с его проклятыми царскими интригами, и Брауна с критикой религии, и Саббатини с его гением Бладом, и Жуль Верна с его красочными приключениями, и Марка Твена с его сорви – головой Томом Сойером и т. д. Вообщем достойных умов этого гавённого мира мы не обделяли.

Но на этом наши разговоры не ограничивались. Так как мы оба шли по пути программирования, то беседы о компьютерах и связующих могли также затягиваться на долгие часы, но на это очень злилась мама, ибо для неё программирование, как для обезьяны дережёрство в оркестре… Весело…

После все мы отправлялись спать, и я ещё долго витала в сомнамбулическом состоянии, ибо за стеной были отчётливо слышны стоны матери, когда они занимались любовью. Но я радовалась даже невысыпанию, присущему таким ночам!.. Они были вместе… Мы были вместе! И тогда то мистер Томми, хитрожопый засранец, Уокирсон вошёл в планы нашей страдальческой семьи. Хорошее время для хороших людей рано или поздно оборачивается не менее хорошим чадом! Ты же талантливый ублюдок! О книгах и литературе в Мирэйдже никто больше тебя не знает, ну разве, что наш ленивый бог, но он бухает там у себя на небесах и покуривает дорогие сигары, чёрт возьми!.. так что этот хер не в счёт.

Но не всё то золото, что блестит. В каждом чудном замке, искусном творении гениального архитектора, есть крысиная нора, населённая отвратительными и больными грызунами.

Тот день был неказист с самого утра, когда мороз влетел в наш город промозглым ветром, а будильник проспал свой звонок и школьный урок у маразматичной учительницы, которая брызгала слюной, начался без моего присутствия. Как ужаленная в задницу пчелой, я помчалась в школу, забыв накинуть даже куртку, из – за чего внутренний голос обматерил меня так, что я покраснела…

Разумеется, в самой школе меня с распростёртыми объятиями ждал тупой штампованный диалог с учителем, после чего возникало лишь одно навязчивое желание – нассать ему на кресло и под задницу подложить битого стекла. Но я не балы столь глупа, чтобы поддаться провокационному желанию.

Остаток учебного дня я кое – как отсидела на уроках, постоянно вспоминая визги учителя, не поднимающие, к сожалению настроения. Как – то не по себе было. Неприятно, когда начинаешь чувствовать себя сваренной перед маразматичной старухой, которая явно перебарщивала с оскорблениями. Но… устройство этого мира заключается в том, что прав лишь тот, у кого на это больше полномочий.

Совершенно выжатая и, будто перемолотая кофемолкой, я поплелась домой, лениво переставляя ноги, кричащие в моём мозгу дикие арии боли. Холодно было до такой степени, что оледеневшие руки не могли нормально чиркнуть спичкой об коробок, чтобы подкурить. Постоянно налетали какие – то слепые идиоты и благо, что некоторые из них изволили даже извиниться. Дерьмо!.. Лучше уж попасть в задницу к дьяволу и жариться там, нежели чувствовать, как волосы у корней леденеют, а ветер хлещет по лицу так, что прорезает кожу.

Кое – как я добралась до дома и вошла в подъезд, как в обитель богов. Захлопнув дверь, я почувствовала себя сраным ангелом в окружении сонма богов… странно… вот и думай, что есть ад и какая там погода…

Проклятье!

Экстаз, получаемый от тепла, закончился на весьма горькой ноте, ибо я поняла – ключи от квартиры болтаются по ту сторону двери, где потешаются над нерадивой хозяйкой. У меня сердце свалилось к пяткам от отчаяния и злобы на саму себя! Я была вынуждена торчать в подъезде, дожидаясь, появления родителей, как второго пришествия Христа!

Мой желудок верещал, как ребёнок, которому удалили зуб. Он стучал во рту сосущей пустотой. От злости я с размаху ударила ногой по стене и упала на колени, держась за ушибленное место, которое горело тупой болью. Отжарьте меня, кто хочет, если излишняя нервозность не поедает разум в пик своего могущества! Чёртова конструкция человеческой психики, походу направлена, чтобы он сдох, как сука, брыкаясь в луже собственного дерьма и мочи!

Я простояла несколько секунд, обдумывая последующие действия, безумным каламбуром крутящиеся в моём разуме. Мысль пришла настолько простая и очевидная, что я мотнула головой в знак своей непробивной тупости. Мистер Бишоп… и как я могла забыть эту херову элементарщину!

Спустившись на этаж ниже, я нажала кнопку звонка, который дребезжащей дотошностью напомнил мне сегодняшний день в школе. Я поёжилась от этой скверной мысли и обратила взгляд на то, что на этаже витала темнота, конвульсивно пестрясь в глазах. Наверное, лампочка перегорела и ещё никто не успел это заметить, чтобы заменить на другую. Не знаю Том… это звучит глупо и смешно, но я действительно, что – то почувствовала. Стало казаться, что всё неспроста: и забытые ключи, и холод на улице, и перегоревшая на этаже лампочка… хоть меж этим столько же связи, сколько между коровой и маньяком – насильником. Глупая хрень, не имеющая никакого толкового смысла…

Мои мысли оборвал Крэг Бишоп, медленно отворив дверь и, приветливо улыбнувшись.

- Здравствуй, Меллиса! Что – то ты сегодня рановато, - произнёс он, провожая меня в квартиру.

- Здравствуйте, мистер Бишоп. Да!.. неряха я несчастная! Ключи от дома забыла, а родители ещё на работе, - сказала я ему и он радушно усмехнулся.

- Ну, ничего… с кем не бывает? Проходи. Чайку не хочешь?

- А можно кофе? Только сегодня без холодной воды.

- Разумеется, разумеется! Замёрзла?

- Кошмарно! Там дико холодно! – сказала я и потёрла руки, неловкой поступью проходя вперёд.

- Ну, хорошо, хорошо… проходи в зал. Я конечно не дамский угодник, не шевалье, но сегодня немного за тобой поухаживаю, - он рассмеялся и пошёл на кухню.

Его зал представлял собой небольшое сжатое помещение, в воздухе которого всегда плавал сладкий запах каких – то ароматных благовоний. Свет в комнату пробивался слабо, сквозь тёмные шторки, скупо освещая лакированный письменный стол, окружённый с обеих сторон мягкими креслами. В углу стоял глупый цветной ящик, выводящий на экран разукрашенную, стерву в стильном костюме.

Я села в кресло около стола, на котором дымилась ароматизированная свечка на маленьком блюдечке.

- Вот держи, Меллиса, - мистер Бишоп подошёл с подносом, на котором высились две кружки: одна с терпким и обжигающем кофе, другая же с фруктовым чаем.

- Спасибо. Ну как у вас день прошёл? – спросила я, сглотнув немного ночи из кружки.

- Да помаленьку, родненькая. Что старику рассказывать? Я же целый день дома штаны профукиваю, - он развёл руками и поднёс ко рту кружку чая, сменяя стильную стерву в телевизоре, на дебильно улыбающегося придурка, размахивающего руками, будто фехтовальщик шпагой.

- Ясно.

- А у тебя как?

- Мерзко!.. На первый урок опоздала, а после помчалась в школу, забыв ключи и куртку. Там меня отчитали, еле на уроках высидела… потом дико замёрзла и вот… я здесь.

- Бедненькая… может свиторок, какой накинешь?

- Да не стоит. Я уже согрелась. У вас здесь уютно, мистер Бишоп, - сказала я и припала губами к горячей кружке.

Просидела у него я где – то часа два, глядя в телевизор и на старые часы.

Попрощавшись с ним, я вышла и поднялась к себе, но дома по – прежнему никого не было, тогда я решила выйти на улицу, чтобы моя задница прилипла к джинсам. Шучу… я вышла покурить.

Я стояла около двери и лечила себя смертью, обжигая горло горьким дымом. На улице уже стемнело, и фонарные столбы надменно смотрели сверху вниз. Ветер гонял по земле чужие окурки, фантики, газеты и прочий мусор. Где – то за поворотом был слышен шум, движущихся машин. Запах выхлопных газов поднимался в воздух и совокуплялся с вечерней свежестью.

И вот…

… ирония судьбы, мать её!..

Во двор въехала машина, моргая светом ламп, будто ресницами. Я не разглядела из – за темноты марку машины, но освещения и моего скудного зрения хватило на то, чтобы увидеть, кто там был…

Ах, ты ёбанная сука!.. подумала я, роняя сигарету не из – за страха, что меня с ней кто – то увидит, а от полной и резкой апатии.

Машина остановилась чуть поодаль подъезда, рыча на безлюдную пустоту. Там сидела моя мама с букетом гавённых роз, которые она никогда особа и не любила. За рулём сидел, какой – то сраный хмырь, похотливо залезший ей языком в рот, вертясь там, как червяк под ногой… мразь… шлюха… Блядь! Гондон!

Мои глаза застыли и перестали моргать, глядя на то, как целуются эти невежественные мрази, будто и не стояла рядом замёрзшая девочка с глазами по пять рублей.

Мама… почему?

Почему?..

Зачем, ёбанная шлюха?! Зачем, тварь?! Зачем, блядь?!

Зачем?!

И тут Томми, мой стальной характер треснул, как сгнившая доска. Потекли слёзы, бессильно капающие на мокрый и грязный камень, ставший для меня роднее той суки, которую раньше я называла матерью. Я ненавидела эту мразь, вертевшую языком в протухшем рту этого херового пидора!

Мразь… ненавижу… Ненавижу, шлюха! Сука! Сдохни!

В гневе, разум говорит тебе: «Приятных кошмаров» и ложится спать, укрывшись одеялом твоего благоразумия.

Я сорвалась с места, двинув ногой по ветровому стеклу машины. Ты не представляешь, как приятно было наблюдать за их нелепым смятением. Глаза повылазили на лоб, рты скривились в немых криках, а от лиц отпрянул жизнерадостный румянец, уступивший место бледности испуга.

Так вам суки! Соситесь дальше и задохнитесь, упиваясь своими слюнями!

Мать замерла, как восковая фигура, вылупя на меня свои зеньки! Цветы выпали из рук и, казалось, что она откинется прямо там, отправившись туда, где говном никогда не пахло. Хмырь же сообразил много быстрее оцепеневшей бляди рядом с ним (матерью я её назвать не могла). Он выскочил из машины с выражением лица обезьяны, которую оторвали от брачных игр.

Скулы на его квадратной роже вздулись, как опухли, а приближение отталкивало тошнотворным запахом. Смесь духов и пота била в нос, словно боксер, наносящий хлёсткий, нокаутирующий удар сопернику.

Он подбежал ко мне и влепил такую затрещину, что, казалось, мои мозги вылетят из ноздрей. Я упала, сильно ударившись головой об камень. Боль от ушиба растеклась по всей голове тупым звоном. Этот, пыхтящий урод, смотрел на меня своим бараньим деградированным взглядом и орал что – то невнятное.

- И на этого пидора, ты мама, променяла нас? – я произнесла это тихо, но тупоголовый гавнюк всё услышал. Но для него уже было поздно…

… я плакала, осознавая, всю случившуюся «неувязицу», а здоровый мудак летел с порожек. Ему не повезло в том, что он задержался, ибо мой отец как раз вернулся с работы и видел отчётливо, хоть и издалека, как хмырь меня ударил. Отец не кричал: «Убери руки от моей дочери!». Нет… он съездил ему по морде так, что золотые зубы амбала полетели изо рта.

Он шмякнулся об землю и застонал, а папик тем временем подошёл к нему.

- Да, солнышко… и на этого жалкого пидора, мама нас променяла, - он плюнул ему в лицо и повернулся ко мне. В его взгляде не было злости, отчаяния… лишь усталость катилась каплями дождя по его лицу. Папа улыбался… папа улыбался устало. И сейчас я понимаю, что он и до этого не верил в такую сказочную утопию, как семья Уокирсонов.

Он подошёл ко мне, поднял на ноги и обнял так, как никогда до этого не обнимал. А может просто мне так показалось. Стало очень тепло и мягко.

- Прости, солнышко… я на работе задержался и не успел тебе мороженного купить, как обещал, - он поцеловал меня в щёку и по – дружески пошебуршал в волосах… улыбнулся. И ушёл… Он шёл медленно, затягиваясь и выпуская клубы дыма в вечернюю свежесть, нагло трахавшуюся с выхлопными газами… а мне опять разрушили мой песчаный замок, в котором только – только появилась королева… и как оказалось – не королева, а шлюха.

Спасибо мама… спасибо за разбитую семью, за разбитую мечту… спасибо за прекрасный день! Я люблю тебя! И этого гавённого мудака, на земле валяющегося! Горите в аду, суки! Орите, трахайте друг друга и дохните, как крысы! Обливайтесь говном и трахайтесь! Трахайтесь! Я ненавижу вас, мрази!..