Мираж чужой свободы. Часть №9.

Древесный домик, явно наспех сколоченный безответственным алкоголиком, стоял на берегу небольшого озерца, окружённого редким лесом. Нагие деревья одиноко высились над жалким строением, укрывая его пустыми кронами. Землю украшал ковёр осенней пожелтевшей листвы, которая размякла от безжалостных капель дождя, ниспадающих с посеревших туч, заволакивающих бескрайний простор неба. Дул слабый тёплый ветерок, оставляя на водной глади волнистую рябь…
Этот дом… три окна… три небольших и немаленьких окна, в пожелтевших и прогнивших от воды и времени рамах. Плоская крыша, увитая плющом… как же пусто то… а ещё… ещё, что это за место? Он попытался пошевелиться, вдохнуть, крикнуть, но… всё как обычно тщетно, когда путы чужой свободы связывают тебя по рукам и ногам. Чужие глаза, чужое тело, чужой мир… чужое небо.
Глаза скользнули немного в бок, и перед ним возникла небольшая выцветшая табличка: «Озеро Энд»…
Сонни раскрыл слипшиеся, будто от долгого и крепкого сна, глаза и увидел перед собой лишь бесформенные слившиеся серые, безжизненные тона, из которых постепенно, словно сосуд из глины, вытекала реальная картина окружающего. Пошарив рукой, он по-нял, что лежит на грязном и мокром асфальте. Его похолодевшая рука натолкнулась на потерянные очки и он, давно заученным движением, надел их на глаза, как курящий человек по привычке вставляет сигарету в рот. Надев очки, картина перед глазами писателя изрядно прояснилась, и он увидел, что валяется в незнакомом ему дворе.
Небольшое здание, машины, промокшие лавочки… вообщем обыденный и унылый пей-заж. Попытавшись подняться на ноги, он понял, что доселе голова его лежала в луже, да и сам он довольно долго прикрывал своим телом асфальт от небесных слёз. Конечности его онемели, от долго их не использования, и при движении отзывались щекочущим покалыванием. Встав на ноги, Сонни ощутил, как на мгновение в глазах потемнело и его повело в сторону… кислородное опьянение.
- Да… - протянул Эмерсон, осматривая себя по максимуму, насколько это возможно. Се-рый пиджак и джинсы покрылись кусками липкой грязи. Сейчас он походил больше на убившего жизнь алкоголика, пытающегося отыскать её заново на дне стакана, нежели на образованного, хоть и неудачного, литератора. – Беглецу не пристало быть интеллигентом. Либо ты - беглое, промокшее насквозь дерьмо, либо - сухая, греющаяся в кресле, важная задница, - он усмехнулся про себя, но тут же осёкся.
- Что же это такое? – промолвил он. – Озеро Энд. Съезди, посмотри, - незамедлил внут-ренний голос. – Глупо… я даже не знаю, существует ли это место вообще, - Сонни опустил глаза в лужу и увидел в ней своё искривлённое отражение. Ты убийца!.. вспомнил он эти слова и улыбнулся. Сейчас он как никогда был похож на убийцу… если только самого себя. – А если оно существует? – разогнал прилипшие мысли внутренний дьявол. – Даже если существует я не уверен, что это лучшее решение, - безнадёжность… думаю я убил себя безнадёжностью и отчаянием. Я опустил руки, сдался и отдал ключи от сундука моей жизни Кларе. Я убил себя… но это же самоубийство! – По крайне мере это лучше, чем пускать сопли! – воскликнуло внутри. – Да… ты прав. Ты прав… ублюдок, - он плюнул в лужу, и зеркальное отражение в грязной воде дёрнулось, словно резко сжавшаяся мышца от страха. – Безнадёжность – не самоубийство… это убийство воли… – Сонни зашагал прочь из двора, ни на секунду не задумываясь, что ему делать дальше, куда идти…
Но всё это решилось в считанные доли секунд, как обычно и происходит, когда к виску приставлено дуло пистолета, а секундная стрелка часов неизбежно бежит свой вечный спринт по кругу. К нашим головам всегда приставлено дуло пистолета, но мы это не замечаем… лишь тогда, когда висок краснеет от прижавшейся к нему холодной стали…
Около дороги Сонни увидел такси…
- Озеро Энд.
***
… Такси отъехало, и Сонни закурил «Wings». Лёгкие и горло приятно обожгло, но сглотнув, накопившуюся во рту слюну, писатель ощутил неприятный вкус табака. Всё также шёл не сильный дождь, подгоняемый слабеньким ветерком. Возникало такое чувство, что мрачная стихия просто устала штурмовать несчастный клочок изгнивающей земли, будто неприступную цитадель с многочисленными бойницами.
- Озеро Энд, - не спеша проговорил Эмерсон, обводя взглядом местность вокруг. Как вы-яснилось, место в видении реально существует и находится в окраинах Мирэйджа.
Вода в озере была настолько чиста, что дно бассейна просматривалось невооружённым глазом, хоть изображение и было слегка сплывчатым. В ней отражался серый небосвод и стоящие рядом нагие и скрюченные, словно в предсмертной судороге, деревья.
В дом вела маленькая и узенькая дверка, запачкавшаяся грязью и взбухшая от беспре-рывного дождя. В окнах совершенно ничего невозможно было разглядеть, ибо там зияла непросветная темнота, будто дырка в космос.
- Наверное, мне стоит попробовать туда войти. Хотя эта сраная лачуга не пестрит уютом и радушием. Какое, на хрен, верное замечание! Блеск! – Сонни поморщился, но всё – таки двинулся к входу.
Эмерсон был больше чем уверен, что дверь не заперта, словно зритель, какого – нибудь дешёвого триллера, наперёд знающий финал картины. Он взялся рукой за холодную руч-ку, толкнул податливую дверь на себя и шагнул внутрь, оставив за спиной, озеро, нагой лес, дождь и ветер…
… Первые секунды он глупо моргал, озираясь вокруг. Небольшая комната с тремя окнами, из которых пробивался яркий свет, не смотря на то, что на улице, глядя в них, Сонни ничего кроме черноты разглядеть, не мог. Отсутствующий чёрный потолок, безликие статуи в углах… боже мой! Он находился в комнате, которая накануне снилась ему. Сонни резко повернулся назад, но дверной проход отсутствовал, словно стёртая тряпкой с ученической доски нерадивая надпись… Также, как и во сне перед ним стояло кресло, повёрнутое к нему спинкой.
Не сказать, что он испытывал леденящий ужас или же глубокий страх… нет! Его просто пробил мандраж и удивление, ибо не каждый день человек входит в дом без дверей. Непонимание и ошарашенность свили в его разуме крепкое гнездо, плодя между собой оксюморонные и фантастические мысли. Сейчас из кресла поднимется Лайберт и засмеётся, глядя, как я сусь от страха прямо в штаны! Какого хрена я здесь делаю? А какого хрена ты стал подозреваемым в этих убийствах? Тоже верно, родной.
- Простите… - начал было Сонни, но тут же умолк, не подобрав слова. Это ад… Да, чёрт возьми, а ты мистер грёбанный, закрой свой поганый рот, Дьявол?
- Это не ад милый, - на этот раз прозвучал не старческий хриплый голос убитого Кэра Лайберта… это был мягкий женственный голос, ласкающий слух и убивающий надежду… голос, который он знал лучше, чем этот мир.
- Клара?! – в кресле сидела его супруга, положив ногу на ногу и скрестив свои маленькие ручки на груди. Её мягкие, шёлковистые волосы опускались лучезарными волнами на плечи, а лицо озаряла какая – то печальная улыбка, которая таила в себе ровным счётом столько же, сколько и ящик Пандоры. – Но… но, что ты здесь делаешь?! И, что, чёрт побе-ри, это за место?! – он оцепенел, пронзённый на этот раз безликим ужасом! Она спраши-вала рад ли я смерти Кэра тогда, в кровати… она ведь ласкала меня и говорила, что лю-бит… но… дьявол! но… она спросила всё же, рад ли я его смерти или же нет? Зачем?! Женский туалет и смерть Джессики Миртон… Он вспомнил видения, где какой – то незнакомец убивал издателей, отказавшихся в публикации его романов… они мертвы, а после этого видение, показывающее это место! Это грёбанное место!.. и… кроме Клары здесь никого не было. Она поднялась с кресла, застывшая, словно кукла в одиночестве, теребя друг о друга свои тоненьки пальчики. – Клара… Клара, боже… - он проговорил слова шёпотом и почувствовал, как внутри всё сжалось и по телу, как змея, проползла дрожь. Ты убийца! Нет! Ты убийца!.. Всё убийца попадают в ад! Заткнись! Заткнись, чёрт! Открой глаза Сонни, открой глаза, взгляни вперёд! Нет! Ты убийца! Ты убил её! Замолчи, закрой свой тухлый рот, сукин сын! Я сын твоей матери, ублюдок невежественный! Открой глаза, мудак! Ты убил её! Ты убил их! Ты! Ты убийца! Нет! – Кла…
- Я люблю тебя! – она кинулась к нему, прижавшись грудью и, закинув ему за голову руки. Из её мягких и добрых глаз прорвались тёплые слёзы, стекающие по нежным щекам на куртку Сонни. Грудь её нервно, трясясь, поднималась и опускалась, поднималась и опускалась. – Я люблю тебя! – тоннель обречённости… безнадёжность – это не самоубийство… это убийство воли. Ты убийца! Да… Ты убил её, гавнюк! Ты! Плати за это, сука! Ты во всём виноват! Ты! Заткнись… сукин сын. – Ты – слово! Слово, которое даёт жизнь новым надеждам, - слово, которое убивает волю… комната без дверей, но с окнами и стенами… ад – пустота для убийцы… воля… Клара, боже мой, Клара! Зачем?! Это ничего не изменит, Клара! Это пусто! Расхлёбывай отходы своего бессилия! Ты это сделал её руками!..
Клара рыдала навзрыд, всхлипывая и целуя Сонни в щёки, но он… он застыл на месте, глядя на неё какими – то пустыми и далёкими глазами. Стекло в его взгляде пронзало её глубиной бесконечности… он умер и пытался убить её.
– Ну не смотри на меня так. Я хотела, как лучше для нас, милый, – нравится тебе?! Забавно смотреть, как эта дура ноёт у тебя на плече?! Забавно, тварь?! Ты ведь этого добивался?! Какого чёрта ты стоишь, как истукан?! Ублюдок… Сонни приложил свою холодную руку к её щеке и начал нежно гладить. Глаза предательски заблестели, и хрустальные капли сонливо потекли по щетине.
- Знаешь, Клара… дождь – это лучшая погода для остервенения души, - он грубо оттолкнул её от себя… она ошарашено застыла, глядя на него своими бесконечным усталым взглядом, в котором отражалась кровь… кровь Сонни на его же руках. Ты убийца!
К моей голове приставлено дуло пистолета, висок вспотел и покраснел от прижатия, а через мгновение чужая свобода нажимает курок моей убитой воли….
Три нагих статуи оживали, обрастая плотью! Из пустых лиц вытекали глаза, губы и прочие черты. Ядовито – белая мраморная плоть уступала место горячей человеческой. Вены очерчивались мутной пульсацией из мёртвого камня, который в свою очередь заменялся человеческим мясом, меж которого гибко варьировали кровеносные сосуды, пронзающие трепещущее сердце… На голове появлялись волокна волос, а тело постепенно укутывалось бежево - розоватым одеялом кожи, будто тёплой шалью при морозе. Позже на преобразованном теле возникала одежда. Было похоже на то, что невиданный скульптор, оставивший на произвол судьбы свои творения, доделывал грубую и гнусную работу и каким – то волшебством вселял в бездушные куклы жизнь. Статуи дёргались, будто в припадке эпилепсии, скривив рты в гротескной усмешке, которая отражалась на их лицах болью и ненавистью. Им было больно… им было чертовски больно, боже милостивый! Изнутри их рвало на части! Тысячи и мириады острых игл вырывались наружу острой, как игла наркомана, болью…
Сонни безразлично, с апатией, обвёл их взглядом и ощутил, как к горлу непроизвольно подступает тошнота от лицезрения этого анатомического цинизма. Кэр Лайберт, Джессика Миртон и… бинго!.. Эдди Фокстер! Жирный ублюдок, кидающийся словами, как сигаретными окурками. Все трое бездушно смотрели на писателя с замершей гримасой пустоты на лице. Маска «ничего»… отсутствия «чего – либо»… «ничто» в чистом проявлении… у этого множество имён, но один облик.
Кэр Лайберт, Джессика Миртон… они были зверски убиты на глазах у Эмерсона, который пискнуть, или почесать в заднице произвольно то не мог. Жалкая марионетка в чужих, пропахших кровью руках!.. Они материализовались из нагих статуй, из фундамента для человеческой плоти… вместилище без души. Но вместе с ними появился и детектив. Связь… Не обманывайся, Сонни! Ты во вранье такой же мастак, какой и в написании своих отвратных «высеров»! Он тоже убит? Почему? Когда? Как?.. Всё это было совершенно неважно для Сонни, глядевшего вперёд, но кроме лица Клары ничего не видевшего. Он отпустил страх и ошарашенность в далёкое странствие к чужим берегам, оставив в душе сосущую чёрную дырку, похожую на язву в печени. Они умерли… Ты убийца!.. Это ад!.. они умерли… Да я слышу тебя, банальный кретин. Давай скажи, какая я сука и прочее. Я убийца? Да, так оно и есть! Как же затрахал ты меня за сегодняшний день! Закрой своё паганный рот и сдохни без лишних писков!
Клара тем временем тряслась и плакала, как младенец, у которого отобрали его люби-мую игрушку, но боже… как она в этот миг была прекрасна. Глаза блестели и свет, проби-вающийся сквозь мнимые окна, переливался в её зрачках ярким зелёным цветом. Кожа на щеках побагровела и налилась румянцем, хоть и нездоровым. Руки прижаты к груди, словно в молитвенном жесте… Сонни не двигался и не говорил… вокруг уже всё погибло и сгорало, развивая тлю по спертому воздуху. По телу вместо крови растекалось спокойное отчаяние и безразличие к стуку в области сердца. Клара протянула ему руку, и он в очередной раз убедился, что любит её, жаждет её, хочет с головой окунуться в её безмятежный нерушимый мир…
- Безнадёжность… - тихо произнёс он и печально улыбнулся… У тебя ведь пистолет, да Сонни? Не просто так огрел бутылкой дешёвого виски (дорогого самогона) детектива? Ты один… мы все одни в этих серых красках гуляем меж глупых островов надежды, которые с каждым днём уходят всё глубже и глубже под воду. Безнадёжность – это не самоубийство… это убийство воли… ты, Сонни, пробил окна и стены в своей роковой комнате, которая стала для тебя клеткой, прутья которой состоят из любви…
… чётвёртая статуя… голая и девственно белая. Она подернулась и начала покрываться плотью, венами, сосудами, как и предыдущие. Через несколько мгновений омерзитель-ной вакханалии мрамора и человеческой плоти, вместо пустого каменного лика, появи-лось мягкое, красивое и нежное лицо… русые волосы шелковистыми локонами опусти-лись на гладкие плечи…