Катенки

Я лежу на кровати, лежу и не отрываю взгляд от потолка. Лицо застыло. Застыла слеза в уголке правого глаза. Панцирная сетка давно приняла форму утробы, моему телу тепло и удобно. На улице надрывно плачет ребенок, соседи снизу визжат от ненависти друг к другу. Мой разум мечется, натыкаясь на безупречную освещенность стен. Двенадцать лет назад я впервые посмотрела на потолок, и поняла, что должна, что я просто обязана умереть. Воспоминания скользят мимо меня, струятся по волосам и текут сквозь перекрытия, сквозь этих шумных людей, глубже, глубже. Но они никогда не покинут меня по-настоящему. Я чувствую, что просто взорвусь сейчас: раскроется уродливыми лепестками ребер грудная клетка, не сдерживаемые больше радостно рванутся наружу кишки, взметнутся белесыми фонтанчиками глаза. Я лопну как мыльный пузырь, и от меня не останется ничего, кроме секундного дуновения воздуха. И это хорошо. Можно будет больше ни о чем не думать. Я улыбаюсь.
[Dreaming of screaming
Someone kick me out of my mind]
Я люблю такую музыку. Она доставляет почти физическую боль, но она освобождает мой разум, позволяет не слышать, не помнить. Зажигает в крови маленькие пузырьки. Для меня она краткий суррогат нормальной жизни.
Но сейчас ее нет. В тишине мерно щелкают четки памяти…
декабрь две тысячи седьмого.
До нового года три дня, и я не могу поехать домой. Я почти завалила сессию, но это меня не волнует: для меня отчисление всего лишь еще один шаг к безмятежному покою. Но мама и папа, они ведь… Я иду с автобусной остановки домой, и редкие слезы остаются на щеках ледяными дорожками. Снег утоптанный и грязный, скользят тяжелые ботинки. Под овощным ларьком сидит, вжимаясь в фанерную стенку, худой вздыбленный котенок, смотрит мне нагло в глаза и противно орет. Но мне всегда было плевать, как именно у меня просят помощи. Я улыбаюсь, хватаю его под впалое пузо и крепко прижимаю к пуховику, не обращая внимания на грязные лапы…
…память застревает на образе кота, дергается, перескакивает назад…
июль две тысячи пятого.
Не люблю, оказывается, несоответствий, - думаю я, стоя на свалке, одетая в строгий брючный костюм и китайские шлепки. Медик глупо смеется.
– Утопи их в луже! – хихикая, советует он.
Почему бы тебе самому этим не заняться, вы же в Меде вроде как привычные? – хочу сказать я, но прикусываю язык.
– Их просто выбросили. – Неожиданно произносит наш третий.
Ну, естественно! – мысленно восклицаю я, убивая комара на плече. – Какая нормальная кошка окотится на подобной помойке?..
– Извини, милый, они слишком маленькие. Видишь, у них еще даже глазки не открылись, они не могут без мамы-кошки. – С сожалением объясняю я пятилетнему брату, – мы отнесем их обратно, ладно? Где вы с ребятами их нашли?..
…И теперь я, не успев даже переодеться, придя с работы, стою в пыльной траве, осторожно прижимая к животу два судорожных тельца.
Медик закуривает, надеясь дымом отогнать комаров от голого торса.
Мы молчим, понимая: нельзя просто оставить, нельзя забрать с собой.
Кто? Кто? Кто? – мечется мысль. – у медика кишка тонка, а он всего лишь пятнадцатилетний пацан. Я… я смогу?!
– Их выбросили, – спокойно повторяет он. Достает перочинный нож.
– Положи их на землю и отвернись, – это мне. И я молча подчиняюсь. Краем глаза замечаю, что медик тоже отводит взгляд.
Ударов ножа не слышно, просто писки замолкают один за другим. Он проходит мимо, пряча лицо. Нож в крови и земле. Отрубил головки и закопал. Нет, похоронил. Неловко наклоняется, вытирая лезвие о траву. Крестится. И я вижу, что он плачет.
Тогда я подумала, что это черта настоящего мужчины, убивать из жалости. И мне безумно захотелось поцеловать его. Но как я могла? Я – ненастоящая женщина?..
Скажи, ты смог бы и меня так же?..
[I hate these thoughts, I can’t deny]
…Стены комнаты темнеют, и нечто, наконец, лопается внутри, и память медленно отпускает. И я жива еще на один вечер.