Исповедь

Виктория Назарова.
Исповедь.
Маленькая трагедия.

Было или нет, не важно…

Можно ли описать счастье? Или невзгоды? Или тепло? Или память?

1.… Я помню её лет с пяти… Она принесла огромный арбуз в группу детского сада, и я катил его по полу… Был мой день рождения…
Она работала и в день и в ночь… Или не работала, а училась… Но уже точно я не знаю, а спрашивать уже было и не интересно…
Иногда она меня забирала домой, хотя дома как такового у нас не было… Она снимала маленькую комнатушку во флигельке белёного дома…
Летними вечерами, когда меня брали домой, мы ели болгарские компоты ассорти, я любил выбирать из них груши… Они хрустели…
Тогда было лето… всегда…
А по утрам, перед садиком, были гренки залитые яйцом… Я их не люблю всю жизнь…
За домом Дядя Валя (сын Бабы Паши, хозяйки флигелька) посадил зимнюю яблоню… И в тот год она принесла одно большое и кислое яблоко…
Потом Дядя Валя упал в канал, который протекал сразу за забором дома, и утонул… Все его жалели… Хотя я этого тоже не помню…
Он был очень не счастлив… Она рассказала, что он отсидел десять лет за то, что скрыл какие – то махинации своего командира в армии… Я этого не помню, но это уже и не важно…
Тогда у меня болели уши, и она грела их, уложив мою голову на нагретое полотенце, под которым был горячий утюг…
Потом у меня была корь, и я стал плохо видеть… Яркое солнце меня слепило… И врачи зачем – то светили мне в глаза яркой лампой… Я ходил за ней с закрытыми от солнца глазами и держался за полы её юбки…
Зрение вернули…
Потом был сель…
По каналу текли бурные воды. Они несли разбитую мебель и вырванные деревья, тела коров и … людей…
Я не помню этого, но она мне об этом как-то рассказала…
Я помню двор, залитый коричневой глиняной водой, я помню, как хозяйка дома Баба Паша выметала глину со двора… И она тоже выгребала сель лопатой…
Неимоверное стремление к чистоте с ней было и будет всё время, которое я её знаю…
Я помню, как она открыла дверь флигелька, а в комнатке стояла селевая из мельчайших частичек глина, как желе… только мне до пояса…
Я помню, как она выгребала её, носила и высыпала вёдрами в канал… Наверное, она плакала, но я не помню…
Потом ей дали общежитие, и белый флигелёк остался в памяти с ровной грязно коричневой полосой на белёной стене от селя… Мне было шесть лет…

2.
Она была самой яркой… Она была самой красивой… Но я тогда не знал, что я её так сильно не люблю… И не буду любить… Никогда…
Она была интересной женщиной, легко увлекающей за собой любого мужчину… Они влюблялись в неё и совершали разные, порой глупые или смешные проступки… А иногда это приносило ей неприятности…
Однажды она наколола имя любимого ей мужчины на безымянном пальце левой руки… Незаметное, помещённое под обручальное кольцо слово, почему – то было ей нужно… Потом к нам в квартиру пришли две женщины, они её пытались побить… Я не видел этого, но потом понял, что одна из них – это жена того человека, имя которого было выколото на её пальце под кольцом… женщины зачем то отрезали клок её золотых волос… Странно, но он рассказал о ней своей жене… Тогда, ещё совсем малым ребёнком, я понял, что это плохо…
Потом она болела… Долго… Врачи поставили ей, казавшийся мне тогда странным, диагноз «рожа», но вылечить не смогли… Потом были разные бабки - знахарки и «рожа» исчезла… Они сказали, что это было ей сделано…
Потом она выжгла это слово… Палец болел долго…
Но это не важно…
Она всегда носила пышную причёску, хорошо уложенную с шиньоном и завитушками… Я тысячи раз видел, как она её делает, и просто наблюдал за этим процессом…
Она не могла появиться среди людей вне своего великолепия, я такого не припомню.
Она, к сожалению, была очень одинока… Нет, мужчины рядом были всегда, но не те…
Она купалась в их внимании, но счастья это ей не принесло…
Позже она скажет, что дед мой наложил на неё заклятье одиночества, после того, как она ушла от отца… Отец очень страдал, а дед … Зачем он это сделал?…
Позже, за несколько лет перед смертью он приедет к ней и будет просить прощенья… Но мир так устроен, что слово творит не только чудеса…, и вырвать его из бытия невозможно, ибо оно уже в силе других измерений…
К ней иногда сватались, но увидев маленького ребёнка на руках, родители жениха, поворачивали восвояси…
Наверно, раньше это считалось зазорным, взять в жёны с ребёнком… Или мужики всё же не те…
Не важно…
Личная её неустроенность отыгрывалась на моей спине… Конечно, ничего не сможет оправдать регулярные избиения малыша… Но она меня частенько избивала, иногда поделом, а иногда…
И я регулярно «надевал тельняшку»… Эта фраза родится позже, а тогда… Она требовала, чтобы я шёл и рвал прутья легустры… Вы когда – нибудь слышали, как они свистят если ими рубануть воздух, эти гибкие и прочные прутья? С протяжным свистом… Свииииющщщ…Свиююющщщщ…
Моя бабушка, её мать меня жалела, но, почему – то я не помню, чтобы она за меня заступалась… Изредка бабушка называла меня «сиротинушкой»… А прутья ложились на мою спинку и вырезали на ней белые полоски, которые тут же лопались и становились нежно красными… Свииииющщщ…Свиююющщщщ…
Жаловаться было не кому… И я плакал, иногда громко, иногда очень тихо… Почему – то жалея себя сам…
Она тоже плакала… Ночью, склонившись над моим уснувшем телом… Наверно, тоже жалела меня, но это мне не помогало… Свииииющщщ…Свиююющщщщ…
Потом, лет в десять, я сказал ей, и стал говорить постоянно, что когда мне будет четырнадцать лет, я уеду от неё к отцу… И её злость опять ложилась тельняшкой на мои бока и спину… Свииииющщщ…Свиююющщщщ…
Потом я перестал приносить для себя прутья… Додумался приносить палки от деревянных ящиков от фруктов… Говорил, что кусты подстрижены и прутьев нет…
Расчёт был… Ребром палки она ударить не могла, а после прутьев, удар плашмя палкой был не страшнее укуса комара…
Позже, когда я подрасту, я буду цепляться за её руки, и не буду давать ей себя бить…
Однажды она разозлившись бросит в меня нож… Он воткнётся бок, в верхнюю часть тазовой кости… Чуть выше бы и в почку…
Шрамы – это память… Они не красят никого… Я шёл в магазин, куда она меня тотчас же отправила…, кажется за сигаретами…, а кровь тонкой струйкой будет мочить мою красную рубашку… Мне тогда было лет пятнадцать…
Страх быть побитым… Этот комплекс потом будет изживаться мной на службе… В памяти нет той резкой щиплющей боли от прутьев…, но их свист … Свииииющщщ…Свиююющщщщ…

3. Я рано покинул её… Мне было чуть меньше семнадцати… Я уехал далеко. Но как бы это ни было далеко, я уже навсегда не любил её…
Пройдёт много лет и она будет всячески стараться помогать моей семье и мне… Но это мне будет уже не важно… Я уже от неё был не зависим… И её запоздалое проявление чувств меня уже не тревожило…
Потом она заболеет, навсегда… Однажды, кормя её с ложки я спросил, любит ли она меня? Она замотала головой и сколько было сил, превозмогая сопротивление неподдающихся мышц лица, ответила, что очень сильно… А я без надменности сказал, что не люблю её… Наверно, она была очень несчастна… Но меня это уже не волновало…
Она жила одна в своей квартире, больная, но всегда приветливая и радушная… Она была отзывчива, приветлива, гостеприимна и щедра…
Её любили все, и соседи и те, кто с ней работал… Все… кроме меня…
Мы окружили её заботой нянек, но общение с ней мне было невыносимым. Наверно, это передавалось моей жене, хотя она до последней минуты относилась к ней с уважением…
Жена моя с лёгкостью заменяла иногда отсутствующих нянек… Учила их, и показывала, как правильно мыть или кормить… Она любила мою жену… И очень любила наших детей…

4. Няня позвонила жене, и как – то вдруг стало понятно, что это наступило…
Когда мы приехали, она была ещё тёплая. Смерть наступила нелепо… Она лежала на боку, точнее висела на голове, которая почему – то попала между ручками металлических ходунков… Под шею она пыталась подложить вязанный следок, но снять голову с поручня у неё не было сил…
Возможно, она заснула, передавив себе артерию…
Пульса не было…
Мы долго ждали «скорую» и милицию… «Скорая» приехала и это было зафиксировано…
Я снял её с ходунков и положил её тело на полу… В тот миг она простонала, в последний раз… Это был её последний выдох… Я закрыл ей глаза… Узнав о горе, пришла вторая няня… Обе няни и моя жена омыли её тело, одели и переложили на простынь, тут же, на полу. Она распрямилась во всю стать, плечи расправились и с лица исчезла гримаса судороги и боли… Они были уже не важны…
Потом пришёл участковый…
Потом я быстро разрешил все ритуальные вопросы…
Был поздний вечер, накануне рождества…
Похоронили мы её на следующий день…
Я спускался по лестнице встретить священника, приглашённого на отпевание, и думал, как я её сильно не люблю… или не любил…, и не смогу простить…
После тяжёлой ночной службы молодой священник почтенно и нежно отслужил молебен за успокоение её души… И попросил всех нас простить её… И тут я понял, что всё, что написано выше УЖЕ НЕ ВАЖНО!!!!
НЕ ВАЖНО!!!
Люди помогали готовить еду, и после похорон мы теплом и с любовью помянули её.
Её похоронили рядом с могилой её матери, моей бабушки…
А я смотрю на её цветную фотографию, вижу красивую молодую женщину, и спокойно горит свеча…
Важно другое…

Ты прости меня Мать, а я тебя простил…