Другие ( I часть )

Старый парк умирал. Администрация давно уже не выдавала денег на его благоустройство: дорожки и клумбы поросли сорняками, торчали необрезанные ветви, гнили под дождями скамейки, окружавшие старую площадку для танцев. Когда-то он был так красив. Звучала музыка, вились в небе тонкие струи фонтанов, на ажурных мостах через быструю реку, опираясь на кованые перила, стояли люди. Много людей. Тогда они смеялись, пели, целовались. Старый парк умирал. И я умирал вместе с ним.
« к другим новостям…
… расчистка площади уже началась. Также будут снесены несколько старых домов на окраине, их жители уже получили компенсацию. На правом берегу реки Серебрянки будет возведен один из крупнейших развлекательных центров города. часть парка, расположенную на левом берегу займет парковка. Представитель администрации заявил: «Этот проект призван украсить наш город, и возможно сделать его более безопасным». Широко известно, что сейчас парк на Серебрянке пользуется дурной славой. Он является местом сборов криминальной молодежи и наркоманов. С начинающимся строительством уже связано несколько скандалов: один из жильцов окрестных домов наотрез отказался покидать свою квартиру. Пенсионер заявил, что всю жизнь прожил в этом доме, и собирается здесь же умереть. Напомним, что многие строения в этом районе находятся в аварийном состоянии, и находиться в них просто небезопасно.
Криминальные новости:
В парке на Серебрянке минувшей ночью было найдено тело молодой девушки. Это уже девятый труп за семь месяцев. Убиты пять девушек и четверо молодых людей. Схема убийства всегда одинакова: жертву связывают, избивают и обезглавливают, голову сбрасывают в реку. Следователи считают, что в парке орудует религиозная секта и все убийства носят ритуальный характер. Представитель районного отдела милиции заявил, цитирую: « на данный момент мы…»
Михалыч, не вставая с продавленного кресла, дотянулся тростью до старого «Горизонта» и ткнул кнопку. Экран мигнул радугой и погас.
Я с веселым любопытством покосился на него: «ну сейчас начнется!» в прошлый раз я узнал много новых интересных выражений и был очень впечатлен. Притом, что живу-то я в парке, а уж там ночами такое можно услышать… но дед лишь горько вздохнул, спрятав морщинистое лицо в ладонях. «Суки продажные. Ты же знаешь, хозяин, ты же помнишь, как я ее первый раз поцеловал? А после свадьбы я ее сюда привел. Мы на этой кровати полвека, обнявшись, спали, а они хотят, чтобы я … » он в ярости ударил по сухому колену.
какая прочная кровать! - восхитился я, запрыгнув на подоконник.
Но, впрочем, чужие воспоминания так утомительны.
- пока, дед! - я махнул рукой, шагая в проем окна.
На несколько секунд я задержался, рассматривая потемневший от времени резной наличник и прислушиваясь к беспомощным рыданиям, доносящимся из комнаты, а затем, глубоко вдохнув влажный воздух, побежал.
У меня были еще дела.

Эту часть моего парка уже расчистили. Весь день здесь рокотали бульдозеры, выкорчевывая пни и разравнивая землю. Теперь казалось, что ее обнажили, содрав зеленую кожу. Она была ужасна, но я не испытывал отвращения. Я уткнулся в нее лицом и глубоко вдохнул тошнотворный запах мертвых растений и солярки.
- не печалься, мама,- тихо говорил я, целуя ее, сильно прижимаясь грудью.
Я поднялся. За границей площадки, в чистой траве, окруженный свежими листьями акаций, стоял огромный тополь. Я шел к нему, увязая по щиколотку в разрытой земле. Наконец, я ласково положил руки на бугристую кору:
- здравствуй, Аагой.
Он рос здесь еще до того как разбили парк. Аагой был старейшим из нас и много ветвей в его кроне уже были сухи. Довольно скоро его древесная душа должна была расстаться с крепкими корнями, а старый ствол освободить место новой поросли.
- я пришел попрощаться с тобой.
Утром твою плоть, визжа, искромсает пила, а тяжелые сапоги сломят тонкие тела и размозжат мягкие листья твоих детей.
- завтра ты умрешь.
Я услышу боль твоей души, как слышал крики остальных, уже загубленных, но не смогу помочь тебе, как не мог помочь им.
- прощай, Аагой.
- прощайте, растущие здесь.
Листва тихо шелестела над головой.
Я взмыл над тяжелыми кронами. Я кружился и изгибался в воздухе. Опускаясь к ветвям, я прикасался к ним и целовал их нежные хрупкие кончики. Поднимался к розовеющему небу, пока хватало сил дышать и, раскинув руки, планировал опавшим листом вниз. Я снова и снова плясал этот танец для тех, кто был обречен. Наконец, уже в глубоких сумерках я почти рухнул вниз, в душистую траву, и остался лежать, раскинув руки и глубоко дыша. Я отдыхал, пока у края неба не появился узкий серпик месяца, затем встал. Колени дрожали, тело болело, и сегодня я, при всем желании, не смогу больше взлететь. Ерунда какая! Этой ночью я должен с ним поговорить. Я собрал остатки сил и побежал.

Возле старой танцплощадки собирались люди. Каждую ночь человеческие парни и девушки пили, смеялись, танцевали, скрывались в глубине парка и совокуплялись на покосившихся скамейках. Я знал, я видел, что они были человеческим отбросами. Неразвитые, злобные, жестокие, управляемые дикими инстинктами. Они оставляли после своих сборищ горы мусора: обертки и пакеты, шелестящие на ветру, бутылки, битое стекло, свою кровь и сперму на моей земле. Но я никогда не гнал их. Они несли жизнь, пусть отвратительную и грязную, пусть не такую, что была годы и годы назад, но настоящую жизнь. Конечно, он не мог быть среди них. Я метнулся неразличимой тенью мимо и свернул на одну из боковых тропинок. Вот она укромная полянка, скрытая разросшимися неухоженными кустами сирени, две лавочки, напротив друг друга. И никого на них. Я забеспокоился: неужели опоздал? Потом в неясном свете звезд заметил, что роса на траве, растущей меж расколотых плиток, не тронута.
Прошелестел мой облегченный вздох, я упал ближайшую скамейку и устало закрыл глаза. Я буду ждать его.
я очнулся оттого, что вспугнутый его шагами, утих сверчок. Мне не было нужды скрываться от него, никто из людей не может увидеть меня, пока я того не захочу. Зажмурившись, я судорожно соображал, как мне завести с ним разговор. Тем более я был удивлен, услышав сначала встревоженный вопрос «кто ты?», а затем бесцеремонно скинутый со скамьи и прижатый к земле за горло. Я не мог ничего выдавить кроме жалкого хрипа, а мой полуночный гость, он же «религиозная секта» и убийца девяти людей уже вытягивал нож…