День Всегда Начинается Ночью

В углу, близкое к разложению на разнокалиберные обрывки, униженное и отвергнутое угасало отрепье. Пододеяльник, халат, полотенец для рук, десяток-другой простыней…. Сбившись в кучку, бельё тоскливо и приторно воняло кислятиной, однако общей картины это не искривляло – стоило лишь оглядеться. Весь интерьер – всего пара предметов. Двуспальная кровать, заклеймённая разводами грязи, мочи, алкоголя и, надо полагать, бесчисленных семяизвержений – широченная, или казавшаяся таковой из-за невыгодной близости стен. Над ней на голой трубе отопления болталось небольшое лукошко из копры с декоративным пластиковым натюрмортом: гроздь кишмиша, миниатюрные персики и абрикосы, словом – чёрт знает что, но в данных условиях – всецело мебель. Ни телевизора, ни телефона, ни фотографий для отвода глаз – ничего. Единственное окно затянуто грязной клеёнкой, на обои не было даже намёка. Со всех сторон, не суля ничего замечательного, скалилось бурое мясо кирпичного профиля в серых прожилках цемента. Одним словом – цугундер! Сверху, распыляя в пространство граничащий с ущербностью экономный интим, на плетёном шнуре тускло щурилась голая лампочка. Периодически она разгоралась поярче, реагируя на перепады напряжения в электросети и тогда вся плачевность до крайности запущенного места бросалась в глаза, как цепная собака.

По какой такой причине они поместились вдвоём в этой тесной и совсем не уютной коморке – никому неизвестно. Никого кроме них по случайности более не было. Она, свесив ноги, лежала на самом краю разорённого похотью ложа, а он маячил пред ней – молодой да желанный – лишённый предрассудков процентов на девяносто. Её рыхлое тело, открытые части которого напоминали сырое холодное тесто – должно быть от частого и беспорядочного употребления неприхотливыми самцами – сообщало ему больше истины, чем любая бумажка с печатями из вен.диспансера. Не худая, не толстая – разве что сильно запущенная и отчаянно нуждающаяся в санобработке: местами чумазая, сплошь в нездоровую рытвинку…. Валялась и пялилась на него не моргая, как нарисованная чепуха.

В виду показательной не расположенности интерьера ни к чему привлекательному он потихонечку начинал тяготиться бездельем. Хотелось курить, но в карманах его сигареты, увы, не нашлось – у неё он не стал даже спрашивать. И вообще…. То, как выглядело это томное пугало с парой криво посаженых бельмовых глаз, побуждало его немедленно чем-нибудь поделиться. «Нет, ну, конечно же…», – говорил он себе: «Ну, конечно же, Дарвин её безответственным предкам насвистел по секрету, что некогда люди плутали единою с ними тропой, сообразив, однако ж, однажды завернуть по пути в парикмахерскую…», – и, вздыхая, додумывал с горечью голосом Николая Дроздова со всей присущей тому деликатностью: «Однако, свободолюбивые гамадрилы продолжали все так же самозабвенно гоняться за собственными хвостами да поблёвывать себе на промежности, принимая конфузы вестибулярного аппарата за проведения свыше, за дар обезьяньих богов». Окрылённая этими мыслями скука подёрнулась лёгкостью одухотворённости, он уже находил сам себя до чертиков приличным, как вдруг по сознанию несъедобной пилюлей нежданно-негаданно распространился испуг: «Приговор… Наваждение непоправимо…. Непоправимое, как суицид». Обыкновенно скептическое отношение к разговорам о клаустрофобии моментально сменилось ощущением её душноватого присутствия.

Минуту-другую они потомились в бездействии. Он уже собирался покончить со всей этой нелепой историей и согласиться уйти навсегда, но не смог – к своему изумлению! – сделать ни шага. Крепкие ноги окаменели, вышли из повиновения: замерли, встали, колами застыв. Дурнота подкатила незамедлительно и мелодрама в его голове внезапно нахмурилась техногенным гулом: того гляди, из щелей поползут нелюбезные разнообразные твари, порывистым ветром задует огарок надежды... Словом, кошмар будоражился где-то поблизости, и весь он был еще впереди. В кромешном непонимании происходящего он взглянул на подругу: «Всё ж таки – человек как ни как, хоть и слегка неказистый…». Но то, что он увидел, утешить его не смогло, а вслед за ногами повергло в оцепенение всю его конституцию.

Приняв критическую позу роженицы, тело девушки начало расползаться вдоль напополам. Никакая не «киска», а натуральный Чеширский котяра – омерзительно жирный и отнюдь не улыбчивый – разверзая беззубую пасть, словно гигантский надрезанный в изгибе ластик, казалось, вот-вот вывернется наизнанку. Сочные мясные отвороты заблестели анатомической сальностью, на простыне проступили нескромные влажные пятна. Когда же пасть угрожающе замерла, освещение в карцере перенапряглось и померкло. Ужас оцепенения окончательно его парализовал и контуженный щиплющим страхом рассудок таращил беспомощно полные фарфоровой мути глаза – не в состоянии анализировать или хотя бы вопить! Так неизбежное поглощает отчаянных и низвергает героев. Так пожирает болотная мгла. Наваждение феноменальностью крепло: он превращался в игрушку из гипса, в никчемную утварь без воли и сил.

Застонала валькирия, заёрзала тазом, заскрежетала зубными останками. А тем временем «хищник» её показал свой «язык»: длинный, эластичный, с детский мизинец в диаметре. Любой муравьед, даже отрыгивающий с пережора, не задумываясь, отдался бы за такой инструмент. И эта ярко-зелёная мерзость имела на конце четыре ответвления сантиметров по десять каждое. Обвив ему шею, плющом взобравшись по соляным суставам, как по изгороди, они потащили его внутрь, вглубь раскаленной смердящей утробы. Невообразимая вонь, проникая сквозь ноздри и поры на коже лица, постепенно лишала дыхания. У юноши кровь загудела в висках, на куски разрушая горячее сердце, метавшееся где-то там под скелетом. Он угадывал – в душу к нему проникает погибель своей ледяною клешнёй, и трепетал в сумасшедших конвульсиях.

Погрузившись по плечи в зловонную яму, он уткнулся макушкой в щедро распахнутую грудную клетку и прочую мелкую требуху чудовищного организма. И именно в этот момент во, вроде бы уже не дееспособном мозгу, оставившем тело в своём от него отречении, ослепительной молнией вспыхнуло и замерцало в сознании какое-то слово:…ми…точку…

«Минуточку!!!».

И вздрогнул несчастный, забился в истерике, и принялся метелить каналью по ребрам руками и рвать у ней груди. Хруст и шипение раздались, ибо, смекнула «кудрявая», что лишают ее естества. Ему вновь появилось, что потерять и он заработал без устали. Фырча и отплевываясь, упираясь ногами и срывая с себя ошметки сочащейся плоти, он стремился наружу за первым глотком кислорода – элементарного воздуха, так не дорого стоящего в любое другое свободное время.

Вырвавшись из западни, потирая глаза, он рассчитывал обнаружить перед собой нечто крайне нелицеприятное. Но страничка его злоключений уже была перелистана неким таинственным сентиментальным жестянщиком, как всегда пришедшим на выручку в самый последний момент:
– постель, с которой я соскочил впопыхах, преобразилась в пуховых снежинках и выглядела нарядней обычного, а от подушки осталась только её оболочка.